МАХАНАИМ - еврейский культурно-религиозный центр
К оглавлению "Страна и история"
Лев Овсищер. ВОЗВРАЩЕНИЕ
ИСХОД
В грядущие дни укоренится Иаков, расцветет и пустит ростки Израиль, и наполнится плодами вселенная.
Северу скажу: «Отдай!», и югу: «Не удерживай!» Приведи сыновей Моих издалека и дочерей Моих – от конца земли.
Приняв решение, я не хотел ни с кем конфликтовать, не собирался искать популярности. Не думал привлекать к себе чьего-либо внимания. К властям у меня была скромная просьба: выдать визу и не препятствовать выезду моей семьи на историческую родину. Однако как только я заявил об этом желании, на меня обрушились всевозможные кары и напасти, которые не прекращались много лет.
Лица официальные и неофициальные настойчиво и с угрозой спрашивали меня, почему я решил уехать. Чего мне не хватает? Мол, это мое желание – авантюризм, и я впоследствии пожалею.
– Как же так, – говорили они, – вы здесь родились, получили образование, сделали карьеру, у вас обеспеченная жизнь, общественное положение, ваши заслуги признаны, а вы?! Чего же вам еще надо?
Поразительно! Люди, воспитанные на коммунистических принципах и идеалах, не могли понять простых и бескорыстных устремлений. Они не понимали, а многие и до сего дня не понимают наших объяснений, что речь не столько о каждом из нас в отдельности, сколько о судьбе народа в целом. За каждым из нас – глобальная проблема всего народа, народа-героя, страдальца и мученика.
На мое решение, кроме самой жизни, кроме оголтелого антисемитизма, царившего в стране, оказал влияние и один русский библеист, Вячеслав Зайцев, который проблему евреев и Израиля считал глобальной проблемой нашего времени, предсказанной библейскими пророками.
– Гордитесь, Лев Петрович, – сказал он мне однажды, – вы принадлежите к одному из удивительных народов нашей планеты. Ваш народ выполняет особую миссию, данную ему Всевышним.
Я был удивлен и обрадован. Подобное за всю жизнь мне довелось услышать первый раз. От него в тот день я, также впервые, получил и Книгу Книг – Библию.
Вообще, он был личностью неординарной. Представьте себе 1963 год – расцвет государственного антисемитизма под лозунгом борьбы с сионизмом. В научно-исследовательском институте Госплана Белоруссии Зайцев читает лекцию и вдруг с трибуны задает аудитории вопрос:
– Я обращаюсь к вам, интеллигентам и ученым мужам России – кандидатам, докторам самых различных наук, профессорам и преподавателям, – почему мы не любим евреев, этот древний и мудрый народ?
В зале тишина. Лектор минуту-две стоит на трибуне молча, а затем…
С тех пор прошло уже более сорока лет, ия, по памяти, воспроизведу его ответ на им же заданный аудитории вопрос:
«На заре человеческой культуры в районе Ближнего Востока появился народ, непохожий на все другие проживавшие там народы. Он не поклонялся и не молился идолам, а верил и молился единому Богу, строго выполняя полученные от Него нравственные принципы общественного и семейного бытия. Этот народ исповедовал мораль, которую человечество в то время не знало. Отношение к нему окружающих язычников эволюционировало так: вначале – удивление и непонимание, затем – неприязнь, зависть, за которыми неизменно следует ненависть. По воле и замыслу Всевышнего евреи были рассеяны по всему миру, чтобы нести человечеству идею единого Бога, распространять нравственные принципы, данные евреям свыше в десяти заповедях. На протяжении уже многих веков еврейский народ неуклонно выполняет эту Божью миссию. От него рождаются великие ученые, государственные мужи, деятели искусства и культуры. От евреев по плоти произошел Христос, в которого мы веруем. Мы, русские, не выносим еврейского превосходства в трудолюбии, интеллекте и нравственности. Мы всегда ищем виновного, чтобы оправдать свои грехи и неудачи. Вот вкратце корни нашего, русского, антисемитизма».
Аудитория продолжала молчать, ничем не выражая своего отношения к сказанному, но на следующий день донос о сионистском содержании лекции был уже в ЦК и КГБ Белоруссии.
С той лекции началось мое знакомство, а затем и дружба с этим смелым и незаурядным человеком.
На лекции в Москве в клубе института имени Курчатова, где мне довелось присутствовать, Зайцев произнес: «Какой профан решился утверждать, что главным событием двадцатого века является Октябрьская революция? Это абсурд! Главным событием века, в котором мы проживаем, несомненно, является возрождение на Ближнем Востоке еврейского государства Израиль».
Какой-то партийный деятель вскочил на сцену и потребовал лекцию прекратить:
– Мы не позволим пропагандировать сионизм!
Аудитория возмутилась и шумно потребовала не мешать лектору. После непродолжительных споров и препирательств партийному боссу пришлось со сцены уйти.
С тех памятных дней нашей активной борьбы за выезд прошло немало времени. Произошли события, о которых тогда и подумать было невозможно. Казалось, приходит демократия и грядут серьезные изменения во всем, в том числе и в позорном еврейском вопросе. Но не тут-то было. Оценим некоторые события.
Как было уже сказано, с некоторых пор в Минске 9 мая, в День Победы, у памятника еврейским жертвам фашизма собирается стихийный многотысячный митинг евреев. Власти такой самодеятельностью были крайне недовольны и всячески этому препятствовали. Они запрещали выступать, преследовали организаторов, но ничего поделать не смогли. Ежегодно в День Победы от 8 до 10 тысяч евреев приходят к памятнику и проводится митинг.
В 1987 году, уже в годы горбачевской перестройки, исполнилось 45 лет со дня страшной трагедии евреев Минского гетто. В адрес тогдашнего ЦК компартии Белоруссии я, обнадеженный пришедшей демократией, послал письмо. В письме сообщал о намерении евреев Москвы и Минска провести митинг памяти жертв фашизма. Из ЦК Белоруссии на письмо не ответили. Официально запрещать не стали, но остались верны себе. Митинг провести помешали. Из мощных динамиков, установленных в этом скорбном месте, заглушая все вокруг, транслировали бравурную музыку. Не только выступить, но и сказать друг другу несколько слов в память погибших было невозможно. Так уже во времена перестройки, оскорбив память погибших, унизили живых.
Может быть, это были первые шаги наступившей демократии? Но вот другой случай. В 1994 году исполнилось 50 лет со дня освобождения Белоруссии от фашистской оккупации. Группа израильтян, ветеранов и инвалидов войны, проливавших кровь, освобождавших города и села республики, в составе официальной делегации прибыла в Минск, чтобы вместе с фронтовыми друзьями отпраздновать это событие. Ехали с открытым сердцем, а руководитель делегации А. Коэн, зная о трудностях в республике с лекарствами, привез с собой несколько внушительных ящиков с медикаментами в дар госпиталю инвалидов войны.
Во дворце спорта, как принято, было проведено торжественное собрание общественности. Кебич, тогдашний глава Белорусского правительства, в своем докладе сказал слова благодарности в адрес тех, кто воевал за освобождение Белоруссии. Он перечислил буквально все – и большие, и малые – народы и народности. Читатель, очевидно, уже догадался – в длинном списке не были упомянуты только евреи.
Земля Белоруссии, как, пожалуй, никакая другая, полита еврейской кровью. В Минске находится одна из самых больших братских могил еврейских героев и мучеников. Но назвать наш народ в числе воевавших глава правительства не счел нужным. Что это – недомыслие самого Кебича или продолжение все той же антисемитской политики коммунистов?
Наша делегация была организована из рук вон плохо. Не было предусмотрено, как себя вести при возникновении подобных случаев. Мы должны были подготовиться ко всему. Я, например, так и не знал – вхожу я в состав делегации или приглашен посольством Белоруссии самостоятельно. На торжественном собрании мы не сидели вместе и поэтому не смогли выразить протест и демонстративно покинуть зал после оскорбительного доклада.
Одним словом, Белоруссия и после перестройки осталась прежней. Только ли Белоруссия?
Прошло не так уж много времени, как московское телевидение показало три весьма примечательных события с одним и тем же действующим лицом. На экране было выступление депутата Государственной думы России, бывшего командующего Приволжским военным округом генерал-полковника Альберта Макашова на массовых митингах в Москве, Самаре и Новочеркасске. Этот в прошлом советский генерал самого высокого ранга произнес с трибуны митингов то, что характеризует настроение значительного количества российских граждан.
Суть этого выступления – матерый антисемитизм, бытующий в российском обществе с давних времен и активно культивировавшийся коммунистами.
Таких макашовых в советском обществе и в армии было и есть поныне множество. Зрелище этих митингов было весьма примечательным, и самое впечатляющее при этом – это поведение массы людей. Призыв Макашова к расправе над «жидами», открыто прозвучавший из уст народного депутата, был встречен аплодисментами и криками одобрения толпы и в Самаре, и в Москве, и в Новочеркасске.
Государственная дума этот откровенно фашистский призыв не осудила и фактически продемонстрировала свою солидарность с Макашовым.
До перестройки антисемитизм в СССР формально был запрещен, хотя фактически являлся продолжением официальной политики партии и правительства. Нынче, под крышей демократии, антисемитизм расправил крылья. Нередко можно услышать: «Откуда берется фашизм?» Да ниоткуда он не берется. Он
– проявление зла, которое всегда есть, а зло – явление интернациональное. Для появления фашизма нужен только повод, а главное – нужна свобода на его пропаганду. В ряде республик СНГ, впрочем, как и в странах Европы, такая свобода ему дана.
Общество, в котором есть антисемитизм, – ущербное общество, ибо там, где начинается антисемитизм или другое проявление человеконенавистничества, там кончаются нравственность и культура, там народ деградирует.
«Швер цу зайн а ид16», – говорила моя мать в трудные минуты жизни. Эти с глубоким вздохом произносившиеся слова отражали суть еврейской жизни в диаспоре и в какой-то мере были той отдушиной, которая помогала справляться с переживаниями и выходить, не сломившись, из всевозможных житейских передряг. Фраза эта означала многое и, прежде всего, что ты не один, что и другим евреям не легче. А вместе можно с любой горестью справиться. Общее горе сплачивает, увеличивает сопротивляемость, снимает камень с души, вселяет надежду.
Пока мы в семье и среди близких обсуждали, как быть и с чего начать неведомый и опасный путь исхода, я стал предпринимать первые практические шаги. Прежде всего, нужны были единомышленники, смелые и надежные люди, вместе с которыми можно было добиваться задуманного. В моем окружении на тот момент таких людей не было.
По городу ходили слухи, что несколько еврейских семей из Минска с трудом, но уехали. Говорили о молодом Исааке Житницком, буквально выдравшем у властей свое право на отъезд. Рассказы о его мужественном поведении и непримиримости в отстаивании национальных интересов, передавали по городу, как легенду.
Я в это время искал подходящее знакомство. Просто сочувствующие имелись, но то были люди, готовые помечтать, сообщить на ушко какую-нибудь новость об Израиле, о тех, кто уже уехал, и что они оттуда пишут, но не больше. Мне же были нужны люди дела.
Однажды наши друзья супруги Гуткины рассказали мне, что познакомились с одним отставным офицером, который тоже страстно мечтал о выезде в Израиль. Я попросил их при следующей встрече передать ему номер моего телефона, что они и сделали. Через несколько дней у меня на работе раздался звонок, и я услышал незнакомый голос:
– Мне сказали, что вы хотите со мной познакомиться. Мы можем встретиться сегодня после работы.
Так состоялось мое знакомство с Наумом Альшанским. По характеру мы отличались друг от друга, но он оказался именно тем человеком, которого я искал. Через него я вошел в круг еврейских семей, либо готовившихся подать документы, либо уже осуществивших это и ждавших решения властей.
Я познакомился с семьями Матвея Полищука, Эрнста Левина, Гедали Кипниса, Якова Шульца и других минчан, а затем и москвичей. К моей радости, нас оказалось не так уж мало. Особенно сильное впечатление на меня произвели москвичи. Среди них был всемирно известный профессор-кибернетик Александр Лернер с семьей, были и другие яркие люди. Одним словом, в Москве стихийно сложилась группа руководителей всего движения. Александр Лернер познакомил меня с Андреем Дмитриевичем Сахаровым и Еленой Боннер. Этими людьми я был покорен с первой встречи и гордился таким знакомством. Сахаров считал, что наше движение за право жить в своей стране имеет международное значение, и всячески его поддерживал. Всегда был с нами, помогал и словом, и делом.
Супруги Лернеры стали моими близкими друзьями. Мало с кем делились они трагедией, пережитой ими в годы войны. Когда гитлеровские полчища вторглись в пределы Советского Союза, Александр с женой Юдифью находились в Москве, а двое их малолетних детей гостили у бабушки с дедушкой в Виннице. Вскоре город был занят немцами, и несчастные старики с двумя малолетками оказались на оккупированной территории. Лернеры понимали, что ждет их родителей и малых деток, но была надежда. Их соседи в Виннице были хорошими друзьями. Авось не выдадут, может, помогут, упрячут. Но не тут-то было. Нашелся предатель, донес, и стариков вместе с детьми постигла участь многих евреев Европы. Они были зверски убиты.
Вопрос о выезде в Израиль все чаще и чаще стал обсуждаться во многих еврейских семьях. Чувствовалось, что народ пробуждается и единичные выезды превращаются в массовое явление.
Меня, как и многих, интересовал вопрос правомерности нашего решения, ибо от этого зависело многое и, прежде всего, последствия для каждого из нас этой рискованной, в условиях СССР, затеи. Получить квалифицированную, профессиональную консультацию было негде. Любой юрист в Минске не только не отвечал на задаваемые на эту тему вопросы, но всячески избегал таких клиентов.
Но постепенно среди нас нашлись профессиональные юристы. Они-то и взяли на себя миссию консультантов. В их числе были не только евреи, но и русские. Не зря же была создана Сахаровым Хельсинская группа, помогавшая всем, кто обижен властями. Нашим постоянным консультантом по делам выезда была удивительная, героическая русская женщина, юрист высокой квалификации Софья Васильевна Калистратова. Она помогала многим из нас, вечная слава ей. Оказалось, что желание выехать из страны – не прихоть отдельных граждан, а право, основанное на международных и советских законах. Тем не менее, власти относились к решившим уехать крайне негативно: лишали их работы, подвергали всевозможным унизительным разбирательствам, за которыми следовало исключение из партии, комсомола, профсоюза – одним словом, человек превращался в изгоя. В довершение всего, разрешения на выезд не получал. Таким образом предполагали покончить с еврейской эмиграцией – наказывать тех, кто уже решился на отъезд, и напугать тех, кто такие мысли только вынашивал.
В декабре 1970 года в Ленинграде состоялся первый антиеврейский судебный процесс, а в мае 1971 года – второй. После них пошли суды в Кишиневе, Риге, Одессе. Миру стали известны имена Эдуарда Кузнецова, Марка Дымшица, Иосифа Менделевича, Юрия Федорова, Алексея Мурженко, Сильвы, Вульфа и Израиля Залмансонов, Лейбы Хноха, Михаила Корнблита, Рейзы Палатник и многих других. Кое-кого эти имена пугали, но для большинства они стали символом и примером.
По стране прокатилась волна протестов. Резкие коллективные письма в советские государственные и партийные органы писали из разных городов – писали москвичи и ленинградцы, рижане и вильнюсцы. Были письма и из Минска. Молодые активисты движения – Ключ, Цейтлин, Рудерми – ходили по домам минских евреев и собирали подписи под письмами протеста.
Впервые в своей жизни и я запротестовал: лично написал письмо прокурору города Ленинграда с резким осуждением процесса над евреями в городе и поставил свою подпись под письмом в защиту судимых в Кишиневе. Позже мне стало известно, что текст этого письма передали по израильскому радио с перечислением всех подписавших его.
Человеку, живущему в свободной стране, покажется странным, что подпись под письмом может стать причиной для серьезных жизненных осложнений, но я, узнав, что подписанное письмо передано по израильскому радио, был уверен, что подобное, с точки зрения советских властей, своеволие без последствий не останется.
Впервые я попросил прислать мне из Израиля документ, который мы называли вызовом и который был необходим для оформления отъезда, в начале марта 1971 года. Более десяти месяцев он не приходил. КГБ его задерживал.
Однажды ко мне на квартиру в мое отсутствие явился странный тип и под видом представителя домоуправления поинтересовался местом моей работы. Он развязно прошелся по комнатам, внимательно осмотрел каждую и, узнав у жены, где я работаю, удалился. Когда жена рассказала мне об этом визите, я понял, что тучи над нами начинают сгущаться. Вскоре по изменившемуся отношению начальства я понял, что им известно о моем «грехопадении». В начале декабря 1971 года меня вызвали к директору института.
Вхожу в кабинет начальства. Кроме директора там находятся его заместитель, секретарь партийного бюро, его заместитель и еще один незнакомый, представившийся инструктором райкома партии, – всего пять человек. Глянув на присутствующих, я понял, что речь будет о том самом письме, переданном по израильскому радио. Я ожидал этого и был к ответу готов.
– Лев Петрович! – обратился ко мне после непродолжительной паузы директор. – Нам стало известно, что вы подписали письмо в защиту преступников, судимых в Кишиневе, и что это письмо было передано по враждебному израильскому радио. Это верно?
– Да, я подписывал письмо в защиту безвинно судимых в Кишиневе евреев. Разве этого делать нельзя?
– Как вы, старый член партии, могли такое письмо подписать, совершить такую ошибку?
– Я не считаю это ошибкой. Более того, я уверен, что поступил правильно, ибо воспринимаю подобные суды над евреями как акцию неправомерную.
– Вы что, считаете, что наши органы могут привлекать к уголовной ответственности невиновных и судить их? – с пафосом спрашивает директор.
– А вы уверены, что у нас судят только виновных? Я, например, имею достаточное количество фактов несправедливости, исходящих от судебных органов. Что касается суда над евреями, пожелавшими репатриироваться, то это и есть тот самый случай, когда судят за то, что люди хотели осуществить свое право, предоставленное им советским законодательством. Более того, я считаю, что эти процессы спровоцированы властями в нарушение своих же законов. Присутствующие неодобрительно качают головами, как бы говоря: «Ну и ну, до чего докатился!»
– Вы говорите так, будто в нашей стране евреи не пользуются равными с остальными гражданами правами и у вас есть основание для обид. Вот вы, заслуженный человек, полковник, получили от государства два высших образования, работаете руководителем темы в научно-исследовательском институте, и у вас, по нашему мнению, нет причин быть недовольным. Наша Конституция гарантирует всем своим гражданам без исключения равные права.
– Это далеко не так. Вы прекрасно понимаете, что хорошая Конституция и хорошие законы – это еще не все. Это только полдела. Законы надо соблюдать, а у нас они нередко нарушаются грубейшим образом, при том самими властями. К примеру, устроиться на работу еврею намного труднее, чем русскому или белорусу. Я это на себе испытал, поэтому убеждать меня в том, что это не так, нет смысла.
– Но ведь вас мы на работу в институт взяли, верно?
– Вы говорите об этом, как о великом для меня благодеянии, и тем самым только подтверждаете мою правоту. Прежде чем я был принят к вам в институт, я побывал во многих учреждениях, и везде ко мне относились не так, как к другим. Я, не щадивший на фронте жизни для родины, равным не был. Вы же сами, несмотря на крайнюю нужду, евреев-математиков на работу не берете! Вот вам и хваленое равенство! Да вы сами, каждый из сидящих в этом кабинете, можете привести таких примеров не меньше, чем я, и знаете положение не хуже… Теперь по поводу двух образований, которые мне якобы дало государство. Это вообще смешно. Образование мне никто не давал, я добывал его сам, своим трудом, потом и даже кровью. Затраты на мою учебу, которые понесло государство, я уже давно и с избытком отработал. Что касается письма, которое я подписал в защиту безвинно судимых, то это мое личное дело и никто, согласно Конституции, не вправе в него вмешиваться. То, что сегодня я вызван на этот разговор, и есть прямое нарушение Конституции, Пакта о гражданских правах и попрание Всеобщей декларации прав человека, которое наше правительство подписало и клятвенно обязалось выполнять.
На моих собеседников «крамольные» речи произвели неблагоприятное впечатление. В стране, в которой десятками лет было принято говорить о власти и ее органах только положительное, вдруг такое услышать от старого коммуниста. Естественно, все присутствующие считали своим партийным долгом убедить меня в ошибочности моих взглядов, направить грешника на путь истинный. «Иначе, – повторяли они, – будет хуже для вас!»
– А вы сами собираетесь выезжать в Израиль? – заговорил вдруг человек, выдававший себя за представителя райкома. Был он, думаю, из КГБ. Вызова у меня еще не было, и я решил своих истинных намерений до его получения не раскрывать.
– Я об этом не думал, но считаю, что если у меня такое желание появится, мне должны выезд разрешить.
Беседа продолжалась более часа, были в ней и наставления, и угрозы. Я стоял на своем и хорошо понимал, что это только прелюдия к тому, что мне предстоит, главные разбирательства и разносы еще впереди. Было очевидно, что меня ждет трудный и тернистый путь. И все-таки, думалось тогда, в течение года с небольшим эти испытания кончатся. Мне не хватало опыта, я недооценивал жестокости тех, кто решал мою судьбу.
В 1971 году нашу семью преследовали несчастья – одно приходило за другим. Как говорит известная пословица: «Пришла беда – отворяй ворота». И ворота эти с начала года почти не закрывались.
В декабре 1970-го я получил письмо от родителей, в котором была просьба приехать к ним в Богушевск на встречу Нового года. «Жить нам осталось немного, – писал отец, – мы здесь совсем одиноки, доставьте нам такую радость, может, она последняя, приезжайте, ждем». Разве можно было отказать больным родителям в такой просьбе?!
Как в старое доброе время, очень тепло, по-семейному, посидели мы за праздничным столом. Тепло родительского крова нельзя сравнить ни с чем. Все было трогательно, мило, уютно, празднично, но немного грустно.
Еще совсем недавно вокруг этого стола собиралась большая семья, звучал веселый смех детей. А сейчас родители уже старые и больные, да и мы далеко не те, какими были. «Быстротечна жизнь человека», – подумал я. Мать, как обычно, вспомнила наше детство, годы учебы в школе, первые успехи и радости, первые огорчения от взрослых детей. Особенно трогательно и взволнованно она вспоминала войну, когда все дорогие для нее мужчины были на фронте и воевали, не щадя себя.
– Трудно даже передать, как было тяжело, когда долго от вас не приходили письма, – вздыхала она, утирая набегавшие слезы. – Из-за этого я не могла уснуть и ночи проводила без сна, бродя из угла в угол по комнате… Ведь надежд, что вы вернетесь, было немного. И ты, Левочка, был ранен, и Сеня после второго ранения лежал в госпитале, и даже старый Перец – и тот умудрился под бомбу угодить.
Я был расстроен, встал перед матерью на колени и попросил у нее прощения за все огорчения, которые мы ей причинили, иногда просто своим невниманием. Бывало и такое, чего греха таить.
Отец наполнил рюмки, в глазах его были слезы. Мы выпили за то, чтобы впредь миновали нас невзгоды.
Этот вечер стал последним в нашей семье торжеством. Больше нам вместе за праздничным столом собраться не довелось – несчастья потянулись одно за другим.
В марте я получил телеграмму о тяжелой болезни отца и срочно выехал в Богушевск. У него обнаружили рак желудка, и врачи настаивали на немедленной операции.
– Если сейчас не прооперировать, то жить ему недолго, – вынес свой приговор местный хирург.
Пришлось согласиться, и операция, как уверял хирург, прошла успешно. А несколько месяцев спустя – новая беда: инфаркт у матери. Снова беру отпуск за свой счет и еду помогать отцу, ухаживать за больной матерью. С его стороны это была удивительно трогательная заботливость. Уже в пять-шесть утра он был в больнице. В течение дня он фактически не оставлял ее ни на час. Такая его внимательность удивляла и медперсонал больницы, и особенно лежащих рядом больных, которых навещали крайне редко. Второй ежедневной посетительницей больной матери в больнице была сестра Хана. Жила она с мужем в Витебске, весь день работала, а вечером поездом приезжала в Богушевск, чтобы навестить мать и помочь отцу в приготовлении пищи, в наведении порядка. Вообще Хана была великой труженицей и дома, и на работе.
В это время я заметил, что и сам отец чувствует себя скверно. Худшие наши опасения подтвердились. Вскоре, когда мать была уже дома, его поместили в больницу с рецидивом раковой болезни. Все тяготы ухода за больными родителями легли на плечи все той же Ханы. Она навещала их ежедневно, после работы, а поздно ночью возвращалась домой. Мне удавалось приезжать из Минска два, редко три раза в месяц.
В декабре состояние отца резко ухудшилось, и 28 декабря я получил телеграмму, что он при смерти. Когда я обратился к начальству с просьбой об отпуске, меня предупредили, что 29 декабря состоится собрание партийного актива с разбором моего персонального дела.
– Разве нельзя отложить разбор до моего возвращения?
– Нет, есть указание райкома разобрать, не откладывая.
Указание райкома «разобрать, не откладывая», автоматически снимало вопрос о сочувствии, чуткости, и никто не осмелится пойти против сего решения.
С тяжелыми мыслями и болью в сердце, что ничем не могу помочь умирающему отцу, явился я на заседание расширенного партийного бюро. Так сказать, на партийный суд, перед которым за тридцать четыре года пребывания в партии, предстал впервые. Повестка дня для института в то время была необычной, поэтому – с воспитательными целями, по указанию райкома, а вероятнее, самого ЦК – на заседание был приглашен вместе с членами бюро и так называемый партийный актив. Всего более тридцати человек.
Собрания в Советском Союзе всегда были мощным средством воздействия на массы. С их помощью не только наказывались провинившиеся, но и воспитывались потенциальные нарушители. Собрание проводилось так, чтобы другим неповадно было повторять подобное. Разнос, как правило, шел по сценарию, подготовленному вышестоящей партийной организацией. Кстати, судебные органы действовали так же – они привлекали к ответственности виновного и невиновного, если на то было указание райкома, обкома или ЦК. Подобных фактов сколько угодно. Подобная практика существует в республиках СНГ по сей день. Руководители почти везде остались прежними, и преступный мир – из них же. Иначе чем объяснить большое число нераскрытых преступлений?
Идя на заседание бюро, я представлял себе все это достаточно ясно. Единственный выход в таких случаях – раскаяться, признать свои «заблуждения», обещать исправить их, чего я, естественно, делать не собирался. У меня было одно желание – чтобы меня исключили из партии, и не только потому, что духовно я с ней расстался уже давно и навсегда, но и потому, что в противном случае после подачи документов на выезд в Израиль придется предстать перед этим судилищем еще раз. Это событие далеко не из приятных. Кроме того, я был зол и намерен высказать все, что думаю и что наболело за много лет.
Секретарь партийного бюро изложил суть дела, после чего слово предоставили мне.
Кратко коснувшись многовековых страданий еврейского народа из-за отсутствия национального очага, я сказал о трагедии, постигшей евреев Европы в годы фашизма и Второй мировой войны. Привел выдержки из выступления Андрея Громыко на сессии ООН, когда принималось решение о создании национального очага для евреев – Государства Израиль и, в связи с этим, о бесспорном праве евреев выезжать в свою страну. Присутствующие, естественно, ничего не слышали о нашей истории, а о Катастрофе услышали словно впервые. Эта тема много лет после войны была в СССР под запретом.
– Исходя из сказанного и на основании советских законов, – продолжил я, – каждому еврею, если он пожелает, должна быть предоставлена возможность выехать в Израиль. Это бесспорно. Право на эмиграцию, помимо всего, гарантируется Пактом о гражданских правах и Конституцией СССР. Из этого следует, что преследование людей за их желание выехать в Израиль неправомерно. Что касается моего письма, написанного в защиту судимых в Кишиневе, то это сугубо личное дело, и никто не вправе вмешиваться в него, тем более, требовать за него какого-то ответа. А тем, кого интересуют причины выезда евреев в Израиль, могу сказать: это – пробуждение в народе национального самосознания, которому в значительной мере способствует антисемитизм в нашей стране.
Мои слова вызвали в зале возмущение. Подобного еще не бывало. Быть антисемитом можно, а говорить, что антисемитизм есть, запрещалось. Мы же страна, где национальный вопрос давно решен!
– Вы что, не согласны с заявлением Косыгина в Канаде, что у нас нет антисемитизма? – раздалось несколько голосов.
– Не согласен. Может, для Косыгина антисемитизма нет, он человек русский, а для меня он есть, и я это знаю лучше Косыгина. Хотя полагаю, что он тоже знает, поскольку это политика всей страны.
Этот ответ вызвал еще большую бурю гнева присутствующих и даже обвинение в отсутствии… классового подхода! Причем тут классовый подход, не знаю. Вероятнее всего, он был выхвачен наугад из шаблонного набора марксистских словоблудий, какими была наводнена страна. Вообще, всё это было бы просто смешно, если бы не было так грустно.
В выступлении одной особенно ретивой дамы гневно прозвучали такие слова:
– Это же надо дойти до подобного! У нас, видите ли, нет для него культуры! Как вам это нравится?! Сколько у нас культур – и русская, и белорусская, и украинская, и узбекская – какой хочешь, пожалуйста, той и пользуйся. Так нет же, ему обязательно подавай еврейскую. Это же национализм в худшем понимании этого слова!
– Это не национализм, а похуже, это – сионизм! – поправил ее другой «теоретик» от «научного коммунизма». Что здесь можно было сказать. Спорить бесполезно, разъяснять элементарные понятия – не то время, но я все-таки добавил:
– В Советском Союзе, когда человек говорит, что любит русскую культуру и Россию, он – патриот, если скажет, что любит Эстонию и ее культуру, он – националист, а если, упаси Бог, вздумает сказать о любви к еврейской культуре, он – не кто иной, как сионист.
Заседание проходило бурно, желающих выступить с критикой по моему адресу было предостаточно. Мои опасения, что отделаюсь только взысканием, отпали. За исключение из партии, слава Богу, проголосовали единогласно, и с чувством облегчения, что мерзкий спектакль завершен, я вышел из зала. В ту же ночь я уехал к умирающему отцу.
Отец умирал тяжело, но достойно, как и жил. Испытывая постоянные боли, держался мужественно. Никаких капризов, никаких жалоб, старался никого не обременять, никому не быть в тягость. Находясь рядом с ним в последние дни его жизни, я снова убедился, каким удивительным и душевным человеком он был. За день или два до смерти он попросил: «Когда я умру, вы поблагодарите врачей и остальной персонал, ухаживавший за мной. Хорошие люди! На оставшиеся у меня деньги сделайте им что-нибудь приятное. Пусть помнят и не обижаются на меня».
У него на книжке хранилось что-то около трехсот рублей – все его сбережения, сделанные за долгую трудовую жизнь. А ведь через его руки по долгу службы проходили немалые деньги. В это трудно поверить, потому, что в Советском Союзе воровали все. Простой люд – по мелочам, а верхушка – по-крупному. Но Перец Овсищер этого никогда не допускал. Ушел из жизни бедным, но совесть у него была чиста, впрочем, как и у всех его братьев. Его брат Лазарь много лет занимал должности директора ряда спиртоводочных заводов Белоруссии, более десяти лет был директором Минского ликероводочного завода, занимал должность заместителя управляющего Белорусским спиртотрестом. Вокруг этих предприятий многие богатели, кроме директора, еврея Лазаря Моисеевича. Его интересовало только дело, и к его рукам ничего не приставало.
Приведу случай, который произошел с Лазарем, когда он занимал должность директора Минского ликероводочного завода. Назначен был новый министр пищевой промышленности республики. Через некоторое время он вызвал к себе Лазаря. Несколько слов о делах на заводе, а затем:
– Что ты думаешь о моей машине? – спрашивает министр.
– О какой машине? – удивляется Лазарь. – Я видел машину, которая стоит у подъезда правительства.
– Это машина не моя, она государственная. А я говорю о моей собственной. Так как, обеспечишь меня собственной машиной?
Лазарь, наконец, понял истинный смысл его приглашения к новому министру. «И зачем я так тщательно готовился, чтобы обстоятельно ответить на вопросы нового министра?» – подумал Лазарь.
– Я никогда не думал о своей машине и не думаю о вашей, – прозвучал его ответ.
– И зачем мне в столице такой директор, если он не может позаботиться о собственной машине для министра?
Разговор на этом был прекращен. В тресте он все рассказал управляющему, с которым много лет успешно работал, а тот посоветовал: «Я этого вора и разбойника хорошо знаю. Он тебе работать спокойно не даст. Подавай заявление об увольнении, я назначу тебя своим заместителем». Так и поступили.
Через год или полтора и министр, и назначенный им новый директор предстали перед судом за хищения в особо крупных размерах.
На похоронах Лазаря собралось все руководство министерства республики. В убогой однокомнатной квартирке покойного было тесно. Вся мебель квартиры состояла из одной кровати, на которой спала Роза, жена Лазаря, дивана, старого телевизора и нескольких стульев. И вот я услышал разговор министра с главным инженером министерства. «Кто бы мог подумать, что Лазарь Моисеевич Овсищер, занимавший в Белоруссии много лет ответственные должности, жил в такой бедности?!» – удивился министр.
– Это был честнейший работник в нашей отрасли, которого занимало только дело. К сожалению, таких с каждым днем становится все меньше. Если бы сегодня покойный был молодым, нам бы не разрешили его назначить на ответственную должность из-за еврейского происхождения, – произнес главный инженер.
Я не собирался об этом писать, решение пришло после того, как я прочел книгу Солженицына «Двести лет вместе». Именно эта книга вынудила меня привести еще один пример, как евреи трудились на благо России. Мы любили родину и были преданны ей, но родина нам взаимностью, к сожалению, не отвечала. Так было в мирное время, так было и в годы войны, на фронте.
В ночь на 1 января 1972 года я засиделся у отца в палате. Ему было плохо, и я держал его голову на моей груди, пытаясь как-то облегчить его страдания. Он мучился от боли, но не стонал и не жаловался даже тогда, когда сестра запаздывала с очередным уколом пантопона. Мне не хотелось его оставлять, но он, беспокоясь о матери, настаивал, чтобы я ушел к ней.
– Иди сынок, иди домой, – повторял он, – мама там одна, не дай Бог, почувствует себя плохо. Иди, за мной здесь присмотрят. Ее нельзя оставлять надолго одну. Мне скоро сделают укол, сегодня хорошая сестричка дежурит, не беспокойся.
Вскоре пришла сестра, ввела пантопон, и он уснул, а я отправился к матери. Утром, когда я появился в больнице, его в палате уже не было. Смерть наступила утром 1 января 1972 года.
Похороны отца еще раз подтвердили, что среди соседей белорусов у нас были хорошие друзья. Они взяли на себя значительную часть хлопот по организации похорон. Несмотря на новогодний день, могила была вырыта, гроб и венки заказаны, и многие соседи пришли проститься с покойным.
Мать, старший брат Шолэм, сестра Хана и я, вместе с другими родственниками и близкими соседями, с болью и горечью проводили в последний путь дорогого нам человека.
На второй день после моего возвращения с похорон состоялось партийное собрание института, которое утвердило решение партийного бюро о моем исключении из партии. Меня, по указанию ЦК, на это собрание не пригласили, чтобы не предоставлять трибуны для «сионистской пропаганды».
Мать я забрал к себе в Минск и через некоторое время стал оформлять документы на выезд в Израиль.
При содействии Эрнста Левина, который до отъезда в Израиль в 1972 году был общепризнанным лидером начинавшегося в Белоруссии движения евреев за выезд на историческую родину, я заказал вызов.
По моей просьбе мне привезли вызов из посольства Нидерландов, представлявших интересы Израиля в Советском Союзе. Этот вызов назывался «иммиграционным» и был не от родственников, а от правительства, а конкретно, от министерства иностранных дел. Я решил им воспользоваться, так как вызова из Израиля все еще не было. Советские бюрократы иногда такие документы принимали.
Так началась эпопея исхода одного из сынов Израиля, изъявившего законное желание возвратиться из страны Советов на свою историческую родину – Израиль. Эта эпопея типична для многих из нас, испытавших то же самое, а порой, и больше того, что досталось мне и моей семье на этом тернистом и многотрудном пути.
Борьба! В Советском Союзе она, начиная с 1917 года, велась беспрерывно, не утихая ни на один день.
Вскоре после революции началась «борьба за установление советской власти». Потом началась «борьба с разрухой», затем «борьба с остатками контрреволюции», затем последовала «борьба с голодом», который само руководство и создало. Потом «борьба с кулачеством», «борьба за коллективизацию сельского хозяйства», «борьба за восстановление промышленности», «борьба за всеобщую грамотность», «борьба за выполнение пятилетних планов», «борьба за индустриализацию», «борьба за повышение производительности труда», «борьба за высокую урожайность колхозных полей», «борьба с врагами народа». Особое место для нас, евреев, имела « борьба с космополитами» и последующая «борьба с сионизмом», получившими в стране широкий размах. Всех видов борьбы и не перечесть. «Когда же, наконец, – задавали бывалые люди вопрос, – мы начнем просто, без борьбы, трудиться, просто убирать урожай, овладевать знаниями, творчески, без принуждения, работать, а не сражаться с кем-то и против чего-то?»
Естественно, борьба требовала жертв, и было их не счесть.
И вот в 1971 году борьба началась и для меня. Борьба за свое национальное достоинство, а значит, за право жить в Израиле.
А как было бы хорошо обойтись без борьбы! Для того времени такое и представить трудно: приходишь в ОВИР, там вежливые чиновники все объясняют, помогают оформить документы и, в крайнем случае, говорят: «Знаете, вам придется немного подождать. Сейчас мы вас выпустить не можем из-за вашей службы в армии. Извините, но приходиться с некоторыми обстоятельствами считаться. Приходите через год, тогда и получите разрешение». Проходит год, и вдруг – повестка, приглашают в ОВИР. Там опять безукоризненно вежливы: «Если вы не передумали ехать в Израиль, то можете получить документы на выезд».
На работе собирают сотрудников, прощаются, как и надлежит цивилизованным людям, и слышишь такие слова:
– Дорогой товарищ, вы много лет честно и добросовестно трудились вместе с нами, мужественно сражались за нашу родину против фашизма, пролили свою кровь, многократно награждены правительством. Желаем вам и вашей семье счастья, а народу вашему процветания. Сердечно вас за все благодарим!..
В то время это была только мечта.
Активисты еврейского движения в СССР, благодаря своей сплоченности и единству в отстаивании своих интересов, при поддержке мирового сообщества, добились своего и, образно говоря, «пробили окно в Европу». Сейчас выезд из России и других стран СНГ свободен, но положение национальных меньшинств далеко от равноправия. Нужны новые активисты, новое движение передовых людей не только стран бывшего СССР, но и всего мира.
Общность интересов сближает и роднит людей, как ничто другое. У нас появились новые друзья. Мне посчастливилось познакомиться с Гедали Кипнисом, да будет светла его память. Если мы к тому времени только прозревали, только начинали осознавать свою принадлежность к народу евреев и необходимость возвращения на землю предков, то Гедали этой мыслью жил всю жизнь. В тридцатые годы он был репрессирован за свои сионистские убеждения, а после войны, вернувшись с фронта, добровольно уехал в Биробиджан с единственной целью – делать все возможное для сохранения национальной культуры народа. Он был широко образованным человеком. Прекрасно знал нашу древнюю историю, блестяще владел ивритом, обладал широкими познаниями в области литературы и искусства. Встречи с ним всегда были интересны.
По профессии он был театральным художником, но много работал в редакциях еврейских газет, когда такие в Союзе еще издавались. Из Биробиджана Кипнис фактически бежал, когда понял, что никакую еврейскую культуру там возрождать не собираются. Это «бегство» спасло его от второго суда, ибо вскоре там начались аресты.
Впервые я принес документы в ОВИР в январе 1972 года, и с этого дня началось неприятное и весьма унизительное для меня время.
Вскоре из Солигорска приехал взволнованный брат и сообщил: в райкомы разосланы письма белорусского ЦК, что в Минске создан «сионистский центр, который возглавляет полковник авиации Овсищер, получивший от советской власти два высших образования». Эта версия, безусловно, была придумана для ЦК местным КГБ. Она была им нужна для повышения своего престижа.
Никакого, естественно, центра в Минске не было, и никто ничего не возглавлял. Откровенно говоря, таким «центром» я бы назвал Эрнста Левина, к которому мы все обращались за советом и помощью до его отъезда в Израиль в конце 1972 года. Умный, знающий человек, он был связан в то время с москвичами и евреями других стран. Но для КГБ «рядовой инженер» звучит менее угрожающе, чем «полковник авиации», потому и появилась версия о центре с полковником во главе.
Чиновники ОВИРов страны были явно настроены на унижение тех, кто обращается с просьбами о выезде за пределы Советского Союза, тем более, в Израиль, и, естественно, изощрялись. Делалось все, чтобы человек, посетивший ОВИР с с подобным желанием, ушел униженным и оскорбленным.
Вначале наш вызов из израильского министерства иностранных дел принимать отказались, но я был настроен решительно и направил документы в Президиум Верховного Совета СССР с письмом: «В связи с тем, что Минский ОВИР, в нарушение установленных законом правил, отказывается рассмотреть мое заявление, прошу рассмотреть мои документы по существу». Так мои документы снова оказались в минском ОВИРе. Но власти были настроены не менее решительно, чем мы, и ввели новое правило. По истечении месяца-двух я был приглашен в ОВИР, и мне заявили, что отныне будут рассматриваться вызовы только от родственников. «Учтите, – сказали мне, – ваше заявление с этим вызовом мы рассматривать не будем».
Видимо, КГБ убедился, что противостоять мне бесполезно, и вызов от родственников я получил. Исправил анкету и к документам, поданным ранее, добавил новые.
В течение года с лишним меня не оставляли в покое, устраивая разного рода судилища, вначале по партийной линии, а затем по линии военных и военкомата.
Заседание бюро райкома напоминало заседание партийного бюро института, только люди были незнакомые. Решение, естественно, было готово заранее. Директива ЦК Белоруссии о моем главенстве над созданным в республике сионистским центром была им известна. Она, директива, призывала к повышению бдительности и решительной борьбе с сионизмом.
По отработанному за много лет ритуалу мне предоставили слово. Услышав от меня не слова раскаяния и признания ошибок, а решительное заявление о законном праве евреев на возвращение на землю предков, члены бюро сделались похожими на взбесившихся псов. Один из них, мужчина лет тридцати пяти, прервал мое выступление репликой:
– Что мы его слушаем? Это же лицемер и прохвост!
Я оцепенел.
– Этот человек, – с трудом сдерживаясь, ответил я, – находится здесь благодаря крови, которую я пролил на фронте. Но отвечать грубостью на грубость я не считаю нужным. Хочу только предупредить остальных, что, если кто-нибудь еще позволит себе нечто подобное, я покину ваше заседание. Будете проводить этот спектакль без главного действующего лица.
Первый секретарь, возглавлявший заседание, попросил всех «держаться в рамках».
Решение, как и можно было ожидать, было принято единогласно. Меня исключили из партии, в которой я состоял без малого тридцать пять лет. Точная формулировка решения в памяти не сохранилась, но примерно она выглядела так: «за непартийное поведение, выразившееся в клевете на советскую действительность, подписание письма, порочащего советский общественный и государственный строй, переданного по враждебному израильскому радио… из партии исключить». Ктото из членов бюро предложил рассмотреть вопрос о лишении воинского звания и пенсии. Когда же секретарь сказал, что этот вопрос будет рассматриваться отдельно, мне стало ясно, что решение по нему уже принято.
Уходил с заседания с двойственным чувством: с одной стороны, с облегчением, что расстался с партией лицемеров и больше не несу моральной ответственности за ее деяния, ас другой, – с тревогой, как жить без пенсии. И это представлялось тогда самым трудным, потому что сбережений никаких, и жить с семьей будет не на что.
Дома меня ждали мать, жена, дочь и друзья – Кипнис, Левин, Альшанский, Алуф. Я уступил их просьбам и вкратце рассказал, как проходила процедура партийного судилища. Моя старенькая и больная мать, уговаривавшая меня до этого оставить затею с выездом, выслушав мой рассказ, не смогла сдержать возмущения и проговорила:
– Зунэлэ, вос вилн зэй фун дир?17
– Вос вилн зэй? Зэй вилн, аз их зол нит форн ин Эрец. Дос вилн зэй.18
Она посмотрела на меня своими добрыми глазами и вдруг решительно произнесла:
– От зэй! – показала она кукиш, – мир вэлн сайвэ сай форн!19
Да, дорогая моя мама, ты не дожила до нашего отъезда. Слишком трудным и долгим для твоего здоровья и твоих лет оказался наш путь. Даже более молодая твоя невестка Надя не выдержала тех тягот и преград, которые наставили власти на пути нашего выезда в Израиль. Но ты была права: что предначертано, то свершится, и никто из земных правителей не в силах этому помешать.
Через несколько дней после заседания бюро райкома начались мои хождения по разного рода военным инстанциям: прокуратура военного округа, райвоенкомат, облвоенкомат, комитет содействия военкомату. (Была такая общественная организация, созданная по аналогии с товарищескими судами для воспитания офицеров запаса и отставников.) и т. д. ит. п. Все разговоры и увещевания сводились к одному – удержать меня от эмиграции в Израиль.
– Если вы, Лев Петрович, откажитесь от своего намерения, вопрос о вашем разжаловании и лишении пенсии не будет даже поставлен, – неоднократно повторял мне в облвоенкомате генерал Сенчилин. – Подумайте, пока не поздно, хорошенько подумайте, иначе останетесь без пенсии.
Угроза для советского человека того времени весьма серьезная. Пенсия – главный и единственный источник существования. Остаться без пенсии – перспектива ужасная, угрожающая семье, фактически это голодное существование. Но решение было принято, и… отступать я не собирался. Мосты были сожжены.
– Убеждения, товарищ генерал, как я их понимаю, поменять непросто, особенно, если ты уверен, что прав. Их нельзя купить за двести рублей пенсии полковника и продать за триста рублей пенсии генерала. Мое решение остается неизменным. Я уже достаточно хорошо подумал, – был мой ответ.
Из всех собраний и заседаний, на которые меня вызывали для увещеваний и разносов, заседание комитета содействия военкомату было самым многолюдным. На нем присутствовало не менее полусотни отставных генералов и полковников.
Председатель комитета генерал-лейтенант Журавлев, проинформировав присутствующих о моем грехопадении, предоставил слово мне. Слушать меня почтенное собрание не хотело, поскольку и так им все было известно. Один полковник несколько раз прерывал меня.
– Долго мы будем слушать эту сионистскую пропаганду? – обратился он к председательствующему. – Я предлагаю лишить его слова! И так все ясно.
Вот он, весь гомо советикус. Вдумайтесь в психологию таких людей. Он пришел, чтобы разобрать персональное дело, решить чью-то судьбу, однако не считает нужным выслушать того, кого намерен судить.
«О, времена! О, люди!» О, правосудие! Сколько от таких «судей» пострадало невинных людей и сколько еще пострадает!
– Я не добивался присутствия на этом заседании, – резко ответил я, – я даже не просил слова. Я прибыл сюда против своей воли и выступаю против своего желания. Не хотите слушать – можете решать вопрос без моего участия. Не возражаю. Я сложил листок бумаги, лежавший передо мной, и хотел было сойти с трибуны, но председательствующий остановил меня и потребовал от остальных не мешать моему выступлению.
– Я могу сказать только то, что думаю и что считаю нужным. Пусть никто не рассчитывает услышать от меня что-то ему угодное, – предупредил я.
Я объяснил, почему я, несмотря на все трудности, решил добиваться своего законного права на выезд на свою историческую родину, а это, по мнению почтенного собрания, был откровенный сионизм.
В прениях все выступавшие были единодушны: я сионист, а значит, враг.
Отставной полковник юстиции так и заявил:
– Я считаю, что мы должны решительно осудить Овсищера. Его выступление сегодня и его письма-протесты в защиту преступников, свидетельствуют, что он опасный для нас человек, и его необходимо изолировать от нашего советского общества. Другой выступавший, отставной генерал, был не менее решителен:
– Моя жена права, когда говорит, что евреи слишком много себе позволяют и за них пора серьезно взяться. Я с ней согласен. Мы должны принять самые решительные меры, чтобы призвать их к порядку. Овсищера следует строго наказать, лишить воинского звания, пенсии и передать дело в суд. Остальные выступления были аналогичными. В выступлении представителя Военного Совета округа я впервые в аудитории, перед большой группой отставных генералов и полковников, услышал: «Это же лучший офицер советских ВВС». Я знал об этом, но вообще это было известно лишь ограниченному кругу высоких начальников.
– Вы должны понять, что мы хотим вам помочь как лучшему офицеру наших ВВС, – подчеркнул полковник из отдела кадров округа. В конце заседания, к моему удивлению, мне предоставили последнее слово, надеясь, что я, как сказал председательствующий, «признаю свои ошибки и раскаюсь».
– Вины я за собой не чувствую и не признаю, так как никаких нарушений, а тем более преступлений, не совершал и впредь совершать не намерен. Что касается лишения меня или кого-то другого пенсии, то это уж действительно противоправно. Пенсия – это мои сбережения, которые я откладывал всю жизнь. Ни в одной стране мира не забирают пенсии даже у самых отъявленных преступников, ибо это деньги мои, а не государственные. Несколько слов по поводу некоторых выступлений. Вот выступавший генерал утверждал, что его жена, с которой он согласен, считает, что за нас, евреев, надо взяться и что-то с нами делать. Но я не хочу, чтобы его жена или ктото другой за меня взялся, поэтому хочу уехать. История показывает, что, когда за нас брались, дело заканчивалось погромом. Мне обязаны предоставить возможность уехать. Всем пора понять, что мое желание законно, оно соответствует советской Конституции и Всеобщей декларации прав человека. Тем более, это обязан знать полковник юстиции, который первым внес предложение о предании меня суду. Ничего более добавить не могу.
Подготовленное решение поставили на голосование и, разумеется, приняли единогласно. Оно гласило:
«За порочащее советского офицера поведение, выразившееся в написании письма с клеветой на советскую действительность, которое было передано по враждебному израильскому радио, ходатайствовать перед командованием о лишении Овсищера Л. П. воинского звания «полковник» и о лишении пенсии. Направить ходатайство в Президиум Верховного Совета Союза ССР о лишении правительственных наград».
После окончания заседания, длившегося более двух часов, я был приглашен в кабинет военкома, где начальник политотдела областного военкомата полковник Красиков в присутствии районного военкома и полковника из отдела кадров округа еще раз пытался «образумить» меня.
– Вам была предоставлена еще одна возможность исправить ошибку и отказаться от своего намерения, а вы этим не воспользовались. Ради чего вы затеяли эту очевидную глупость с выездом из социалистической родины в капиталистическую страну, да еще такую, как Израиль?
Этот человек находился на службе и добросовестно выполнял свои обязанности и приказания, которые получал. Но то же самое мне приходилось слышать и от людей, которые не были при исполнении служебных обязанностей. Часто среди них были евреи и даже родственники. А вот моя русская жена не упрекнула меня ни разу. Более того, она была уверена, что репатриация евреев на свою историческую родину – святое дело.
Весь период моего пребывания в отказе я всячески пытался сдерживать растущее чувство ненависти, которое мне, Овсищеру Лейви, сыну Переца, так усердно и долго навязывали. Я искренне пытался остаться человеком, ни к кому не питающим зла, остаться другом стране и народу, среди которого родился и вырос. Всячески стремился уехать с миром.
Такова уж, очевидно, природа народа, к которому я принадлежу.
– Шалом лахем!20 – говорим мы тем, кого покидаем.
– Шалом лахем! – говорим мы тем, с кем встречаемся.
– Шалом лахем! – говорим мы всем людям Земли.
К сожалению, этого еще не поняли ни наши соседи, ни просвещенная Европа.
В конце ноября 1972 года из Минска в один день выезжали две семьи отказников – Эрнст Левин с женой и сыном и Гедали Кипнис с женой. Они одновременно получили разрешение, и мы все надеялись, что скоро наступит и наша очередь.
Накануне отъезда, как уже стало традицией, друзья и сочувствующие нашему делу собрались на квартире у Левиных проводить уезжающих. Настроение было приподнятым. Звучали добрые напутствия, пожелания счастливой дороги и хорошего устройства на родной земле. Необходимо заметить, что в той или иной степени каждый из нас, стремившихся в Израиль, идеализировал, по-своему, землю своей мечты.
На следующий день, это было 29 ноября, из Бреста пришли тревожные вести. При таможенном досмотре Левиных пропустили без осложнений, а Кипниса с женой задержали. Их багаж долго и особенно тщательно проверяли, что-то целенаправленно искали, ничего не нашли но, тем не менее, за пределы страны не выпустили. Они были задержаны. Ночь они провели, под охраной, в гостинице Бреста, а на следующий день стало известно, что Гедали Кипнис арестован и доставлен в минскую тюрьму на улице Володарского.
1 декабря 1972 года, в канун Хануки, на квартирах Давидовича, Альшанского и еще некоторых минчан произвели обыски. Моя квартира в течение нескольких часов была оцеплена кагебистами. Из квартиры никого не выпускали, но обыска в тот день не провели. Ждали какого-то указания. Затем, видимо, получив его, удалились.
Ефима Давидовича арестовали в ту же ночь и поместили в одиночную камеру. К тому времени он был тяжело больным человеком, перенесшим три инфаркта. Когда врач-кардиолог, осмотрев Ефима в тюрьме, заявил, что его сердце не выдержит тюремного режима, его выпустили под расписку о невыезде. Такие же расписки взяли у меня и Наума Альшанского, видимо, после моего с Лернером посещения А. Д. Сахарова.
Так в Минске возникло дело номер 97, следствие по которому велось до конца июня 1973 года.
1 февраля 1973 года нагрянули с обыском ко мне. Что искали?
Впоследствии у нас сложилось впечатление, что для серьезного обвинения недоставало материала, и его любыми путями пытались добыть. Было очевидно, что дело затеяли всерьез и действовали по заранее подготовленному плану, согласованному с Москвой. Видимо, этим судом КГБ надеялся «образумить» других военных, замысливших отъезд.
Обвинения были предъявлены и Гедали Кипнису, который все последние месяцы был под арестом в одиночной камере, и больному Ефиму Давидовичу.
Науму Альшанскому и мне, Льву Овсищеру, как об этом заявляли следователи на допросах, обвинения должны были быть вскоре предъявлены. Следствию явно недоставало материала, поэтому с помощью своих агентов они всячески подталкивали нас на противоправные действия. Вот один пример. Явился ко мне на квартиру средних лет еврей и заявил, что сочувствует нашему делу и сам был бы рад выехать в Израиль, но работает в таком месте, откуда никогда не выпустят. Для продолжения разговора предложил выйти в парк напротив. Мы вышли.
– Я работаю в строго засекреченном научно-исследовательском институте и готов, ради Израиля, передавать вам важные секретные данные.
– И кто вам такую идею подсказал? Передайте им, вас пославшим, что нас интересует только один вопрос – мы хотим уехать в Израиль.
Человек был смущен, покраснел, и быстро удалился.
В чем же нас обвиняли? Официальное обвинение, предъявленное Давидовичу, гласило:
«Документами в достаточной степени установлена деятельность Давидовича Е. А., направленная на подрыв советской власти путем распространения среди своего окружения в течение многих лет клеветнических измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй, изготовления и распространения литературы подобного рода, а также незаконного хранения оружия».
В это напряженное время больше всего доставалось Кипнису, сидевшему в одиночной камере, и больному Давидовичу. Он возвращался с допросов измученный и смертельно бледный. Борьбу с антисемитизмом он вел задолго до уголовного дела, и власти были на него особенно злы. Эту борьбу он продолжал и на допросах.
Еще до нашего знакомства он был исключен из партии за протесты, посылаемые в официальные советские инстанции по поводу антисемитизма. «Эти письма-протесты, – говорил он, – были моим откликом на разнузданность антисемитской пропаганды в печати, которая фактически привела к кровавым преступлениям».
Вот письмо Ефима Давидовича от 19 декабря 1972 года на имя Леонида Брежнева:
«1 декабря 1972 года в моей квартире сотрудники КГБ произвели обыск. Меня арестовали, и я содержался в тюрьме КГБ 24 часа. В ходе обыска они изъяли копии писем, посланных мною весной 1972 года различным организациям и в органы советской печати. Эти письма были вызваны разнузданной антисемитской вакханалией в печати, которая привела к кровавым преступлениям в Минске: убийству профессора Михельсона, студентов брата и сестры Кантор и шестнадцатилетнего школьника Гриши Туника. Антиеврейская атмосфера накалилась еще больше после взрыва цеха радиозавода. Только срочные меры, принятые комиссией ЦК КПСС, возглавляемой Устиновым, предотвратили массовый еврейский погром в городе.
В своих письмах я призывал советские органы массовой информации отказаться от публикации антиеврейских и антиизраильских материалов местного и иностранного происхождения, а также призывал советскую прессу активно включиться в борьбу против антисемитизма. Ответов на свои письма я не получил. Кроме копий писем, у меня были изъяты личные записи, связанные с 2,5-летней борьбой против антисемитизма, и другие документы, относящиеся к еврейской истории, а также несколько магнитофонных лент с еврейскими песнями и мелодиями… Мои письма и личные заметки содержат правду и только правду. Является ли высказывание правды антисоветским поступком?»
«В больном воображении организаторов этой "операции", – писал дальше Ефим, – видимо, создалось впечатление, что я подготавливаю террористические акции больших масштабов: убийство всех спортсменов Советского Союза, поджог всех домов престарелых в Белоруссии (незадолго до написания этого письма "героические борцы за освобождение Палестины" зверски убили членов израильской олимпийской команды в Мюнхене и подожгли в этом городе еврейский дом престарелых – Л. О.), взрыв водородной бомбы на Комаровском рынке, убийство председателя Минского горсовета и назначение на его место Бен-Гуриона. А с пистолетом "ТТ" образца 1941 года и восемью ржавыми патронами, имевшимися у меня, я намеревался расширить израильские границы от Нила до Евфрата, присоединить Белоруссию к Израилю и в полном объеме осуществить планы сионских мудрецов, содержащихся в "протоколах" – установить еврейское господство над всем миром. Все это не столько смешно, сколько печально. Антиеврейская истерия под лозунгами антисионизма продолжается».
Подобного рода писем каждый из нас писал достаточно, но все они оставались без ответа. Между тем, следствие по уголовному делу номер 97 продолжалось. Вызывалось большое количество свидетелей, но чего-то, для создания громкого дела, недоставало. КГБ активизировал засылку к нам провокаторов.
Между тем, судебный процесс готовился, и следствие шло, как говорил мне следователь на допросе, строго по плану. За каждым из нас постоянно ходили агенты КГБ, и каждая наша встреча была под их контролем. Неотступно следили они и за больным Ефимом, как за опасным преступником. А «преступник» в это время лежал в постели, и его жизнь поддерживалась инъекциями.
Вспоминая это трудное время, не могу не сказать добрых слов в адрес друзей и товарищей, подвергавшихся допросам. Некоторых минских евреев, уже получивших разрешение на выезд в Израиль, допрашивали как свидетелей по этому делу. На допросах им обещали, что если они подтвердят наличие в Минске «подпольной сионистской организации с враждебными Советскому Союзу целями» и дадут нужные следствию показания, их быстро выпустят. Некоторым угрожали, что в противном случае они сами будут привлечены как обвиняемые. Не могу утверждать, что совсем не было таких, которые сотрудничали со следствием, но многие были на высоте и на сделку не шли. Более того, вопреки запретам следователей, после допроса приходили ко мне на квартиру и рассказывали обо всем, что было на допросе. Владимир Фельдман, Семен Алуф, да будет светла его память, Яков и Соня Габер, Григорий Феллер, Александр Ясинский и многие другие во время следствия проявили настоящее мужество и благородство. Всячески нас поддерживали и помогали советом и делом Николай Павлович Полетика, истинный русский интеллигент, крупный ученый-историк, и его жена Тамара, которая сама была под подозрением и из свидетеля могла стать обвиняемой, поскольку печатала на машинке наши письма и обращения.
Однажды на допросе я спросил следователя:
– С чем вы выйдете на суд? Какие серьезные обвинения сможете нам предъявить? Тот улыбнулся и ответил:
– Материал состряпать нетрудно. К примеру, завтра появится статья в «Советской Белоруссии» или, вероятнее всего, в «Известиях» о сионистской группе в Минске, о ее враждебной деятельности против советского государства и общества, и этого будет достаточно, чтобы суд провести на должном уровне! Допросов за эти семь месяцев следствия было много, но особо запомнились первый и два последних.
– Майор госбезопасности Савенков, – четко представился вошедший в кабинет, куда я был доставлен лейтенантом для первого допроса.
– Я буду вести следствие по вашему делу. Пересядьте на второй стул, пока вы еще свидетель, хотя, думаю, ненадолго. Он с чувством своей важности уселся, разложил бумаги и начал допрос. В его тоне сквозила угроза. Он предупредил меня об ответственности за дачу ложных показаний и положил передо мной заранее заготовленную бумагу, в которой я обязуюсь не разглашать материалы следствия. Потребовал ее подписать.
– В моих ответах будет только правда, а эту бумагу я подписывать не буду.
– Это почему же? – с возмущением спросил майор.
– Кто-то разгласит, возможно, и сам следователь, а мне за них отвечать. Нет, я такую бумагу не подпишу.
Савенков нахмурился, гневно на меня посмотрел и вдруг произнес: «Наш хлеб едят и нам же еще и пакостят». Меня словно током ударило.
– Это кто же ваш хлеб ест? Кого вы имеете в виду?
– Да всех вас, – резко ответил майор.
– Это значит, я ваш хлеб ем? Мой отец родился в Белоруссии. С малых лет своим трудом добывал себе и семье скудные средства к существованию. Тридцать пять лет проработал на предприятиях пищевой промышленности республики, пройдя путь от простого рабочего до директора завода. Его портрет как лучшего работника пищевой промышленности висел в союзном министерстве в Москве. В годы войны добровольно ушел на фронт, был ранен. По-вашему, он ест ваш хлеб?
Мой брат получил тяжелое ранение во время войны с Финляндией, отказался от освобождения из армии по здоровью. Дважды был тяжело ранен в войне с гитлеровцами. После войны, будучи инвалидом, двадцать лет проработал председателем колхоза. И он, по вашей логике, ест ваш хлеб? Кстати, где вы были во время войны? В тылу, очевидно? А я, можно сказать, из самолета не вылезал. 75% всех ночей в годы войны я не спал – или сам был в полете, или полк готовил к ночным вылетам. Более 300 только боевых вылетов совершил в защиту родины. Под Сталинградом был ранен, под Варшавой контужен. После ранения, не долечившись, сбежал из госпиталя, чтобы снова громить врага. По-вашему, я ем ваш хлеб? Нет, майор Савенков, я с вами на следствии сотрудничать не буду и отвечать на ваши вопросы не намерен, пока вы публично не принесете мне свои извинения.
Майор такого поворота событий уже на первом допросе не ожидал. Полагал, что им все дозволено и решил меня сразу напугать.
– Вы чересчур расхрабрились. Хватит болтать, приступим к работе. Окажитесь под судом – по-иному заговорите. Итак, ваша фамилия?
Я молчу, а он повторяет:
– Назовите, вашу фамилию, имя и отчество.
В ответ молчание. Я твердо решил не отвечать.
– Ваше молчание и нежелание сотрудничать со следствием только усугубят ваше положение, поэтому советую, для вашей же пользы, молчанку прекратить и отвечать на мои вопросы. В ответ – ни слова. Так продолжалось не менее часа. Он всячески пытался меня уговорить. Наконец, убедившись, что я отвечать не буду, позвонил по какому-то телефону, вызвал в кабинет лейтенанта, а сам вышел. Через полчаса появился вновь, но не один, а с полковником, представившимся начальником следственного отдела КГБ Белоруссии.
– Вот, товарищ полковник, подследственный не хочет отвечать на вопросы.
– В чем дело? – обратился полковник ко мне. – Почему вы себя так ведете?
Я в подробностях рассказал о нанесенном мне и всему моему народу оскорблении и заявил, что пока майор Савенков в присутствии полковника и нескольких других сотрудников не принесет мне извинения, я не произнесу ни слова.
Полковник о чем-то поговорил с майором в углу кабинета, подписал мой пропуск и приказал лейтенанту проводить меня из здания. Так и не состоялся мой первый допрос. Примерно через неделю я получил новую повестку. Савенкова не было. Вместо него меня допрашивал другой следователь, подполковник Афанасьев, который и вел дело в течение всех месяцев.
В феврале мне снова довелось встретиться с Савенковым. Он явился ко мне домой с обыском во главе группы сотрудников КГБ. Как он изощрялся! Обыск продолжался с восьми утра до девяти вечера.
Следствие продолжалось уже полгода и, как нам казалось, близилось к завершению, но… Последние два моих допроса не были похожи на все прежние. Следователь, подполковник КГБ Афанасьев, был вежлив и не только соглашался с моими ответами, но предлагал варианты, которые были лучше тех, которые я формулировал сам. Это было нечто новое в его отношении ко мне, да и в порядке ведения допроса. Ответы, как правило, бывали предметом наших серьезных споров. Возвратившись после последнего допроса, я сказал друзьям:
– Боюсь утверждать, но что-то произошло. Мне показалось, что дело спускают на тормозах! Друзья с этим не согласились.
– Ты знаешь хоть один пример, чтобы КГБ, начав, не довел следствие до желаемого им конца? Притом, нам известно, что наше дело под контролем Москвы, – с уверенностью заявил Давидович.
На следующий день я был снова вызван на допрос. Следователь, как и вчера, был вежлив и доброжелателен. Я снова ушел с надеждой. Друзья по-прежнему не верили моим предчувствиям.
Но этот допрос оказался последним. 28 мая 1973 года находившийся в тюрьме Кипнис был уведомлен, что дело прекращается, а 29 мая то же самое объявили Давидовичу. «Президиум Верховного Совета БССР, – гласило постановление, – на основании статьи Уголовно-процессуального кодекса, предусматривающей прекращение дела в тех случаях, когда совершенные действия утратили социально опасный характер или лица перестали быть социально опасными, принял решение уголовное дело номер 97 прекратить». Нам объявили, что дело прекращено, «потому что обвиняемые имеют большие военные заслуги перед государством, но никак не из-за их невиновности…»
На радостях мы чуть было не послали благодарственную телеграмму Брежневу, но, слава Богу, вовремя одумались.
Истинная причина на самом деле была в ином. Брежневу в то время предстоял первый визит в США, а очередная расправа над евреями, к тому же, ветеранами войны, вносила в международную обстановку ненужное напряжение. В том, что нас не судили, – заслуга не советских властей, которые, якобы из уважения к нашим военным заслугам прекратили подготовленное судилище, а мировой общественности и, прежде всего, американского конгресса. Сенатор Хартке лично принял участие в нашей судьбе. Еврейские организации мира также не оставляли нас без внимания и поддержки.
Все это мы узнали позже, когда в Минск прибыл помощник сенатора Хартке – Леон Чарный. Он рассказал, что сенатор приехал в Москву перед визитом Брежнева в Америку и на встрече с ним сказал: «Американский народ ждет вашего визита, и мы хотим вас принять наилучшим образом. Но в народе тревога – стало известно, что в Минске готовится суд над еврейскими ветеранами войны, и во многих городах могут быть демонстрации протеста, что испортит ваш важный для обеих сторон визит». Брежнев кивнул своему помощнику, и наша судьба была решена – суд над четырьмя евреямиветеранами войны против нацизма не состоялся.
Советские власти были чрезвычайно заинтересованы в благополучном исходе визита Брежнева в Америку и ради этого готовы были на все. Когда я вернулся домой после объявления нам о прекращении нашего уголовного дела, вдруг заработал молчавший много месяцев мой домашний телефон. Первый звонок оказался из Нью-Йорка, будто по заказу КГБ. На следующий день американские средства массовой информации сообщили о прекращении уголовного дела против нас.
Хочу еще раз выразить свою вечную признательность моему верному спутнику жизни, другу и жене, ныне покойной русской женщине Надежде, которая в те трудные дни всегда была рядом, разделяла мои убеждения и без лишних слов делала все ради нашей идеи. Еще раз склоняю голову перед ее светлой памятью. Сознаю, сколь безмерно перед нею виноват и прошу прощенья за все страдания, которые ей довелось испытать.
Большинство евреев, которых власти удерживали, не давая разрешения на выезд из Советского Союза, имели когда-то отношение к различного рода «государственным секретам». По крайней мере так официально объясняли им причину отказа. Об этом стоит рассказать подробней.
Сталинская секретомания была хронической болезнью всего общества. Засекречивали все – порой действительно важное, но чаще всего то, что никакой ценности не представляло. Все началось с параноика Сталина, которому, как известно, кругом грезились враги. Это было воспринято всем народом, и чиновники довели бдительность до полнейшего абсурда.
В феврале 1987 года, спустя более четверти века после моего ухода из армии, власти снова заявили, что мне отказано минимум на пять лет.
– До 1992 года ваши заявления рассматриваться не будут, – сказали мне, на этот раз в московском ОВИРе.
– По какой причине? – спросил я.
– Известная вам секретная информация сохраняет свою важность для нашей безопасности.
– И вы все еще продолжаете настаивать на этом абсурде? В министерстве обороны, при моем обращении, не верят, что мою службу все еще выставляют причиной для отказа.
Чиновник есть чиновник. Он не решает, а твердит, что приказано. Но попытаемся отвлечься и рассуждать исходя из интересов тогдашнего СССР. Ограничимся только моим собственным примером. Техника, с которой мне приходилось иметь дело, давно устарела и была снята с вооружения. Ее эксплуатировали даже в тех странах, которые в то время числились потенциальными противниками Советского Союза. Организация и структура войск изменились, дислокация – тем более.
Накануне визита Леонида Брежнева в США я, в который уже раз, обратился к нему с письмом:
«Как все простые люди, я приветствую шаги советского правительства и Ваши личные усилия, предпринимаемые для разрядки международной напряженности. Приветствую я и Ваш визит в США, но, доведенный до отчаяния, в случае очередного отказа мне в праве на выезд, буду вынужден провести голодную забастовку на все время Вашего пребывания в Америке. Я понимаю, что мое поведение может негативно сказаться на успехах Вашей миротворческой миссии, тем не менее, я вынужден на это идти, хотя с сожалением и горечью».
Одновременно мною было отправлено письмо и президенту Соединенных Штатов Ричарду Никсону, в котором я просил его при встрече с Брежневым напомнить тому о моем тяжелейшем положении и голодовке. Конечно, ответа от Брежнева я не получил. Письма, полагаю, были перехвачены минским КГБ. О них стало известно моему начальству на работе и меня вызвали «на ковер».
– Вы что, – возмущаясь, увещевали меня, – разве вы в капиталистической стране, чтобы бастовать?
– Разве в стране социализма трудящиеся такого права не имеют? Странно, боролись за свободу, сколько крови пролили, а прав не получили?
Разговор был долгим и для меня малоприятным. Хотя круг беседовавших со мной был узким, но о разговоре узнали не только в институте, но и в городе. Вскоре директор института и секретарь партийного бюро сами оказались «на ковре». Вначале в райкоме, а затем и в ЦК. Вернулись злые и снова набросились на меня. На сей раз позвонили домой с просьбой явиться. На новую проработку я уже не пошел. На работу не являлся в течение всех дней брежневского визита в США. Вместе с Наумом Альшанским, Ильей Гольдиным и Михаилом Мацевичем проводили голодовку протеста.
С плакатом «Голодаем! Требуем отпустить в Израиль!» пришли к памятнику погибшим в Минском гетто. Там просидели несколько часов спокойно, пока возле нас не собралась большая толпа любопытных. Приехала милиция, и нас забрали. Допросили, продержали в камере до вечера и отпустили домой.
Эта акция наш выезд не ускорила, но привлекла внимание мировой общественности к еврейской проблеме в СССР.
Советские чиновники, занимавшиеся проблемами эмиграции, отличались особой черствостью и особым, притом узаконенным, бюрократизмом. Для их произвола был полный простор. Попытаюсь без прикрас вспомнить былое.
Весь процесс выезда был многоступенчат. На первой ступени необходим был вызов, и это зависело от бюрократов из КГБ. Все вызовы проходили под их контролем, и они при этом проявляли особую бдительность. От них зависело, получишь ты вызов или нет. Я, к примеру, ждал его более года. Поскольку перлюстрация писем была обычным и, опять же, «узаконенным», для КГБ, актом, человек с его намерениями был целиком в их руках. Теперь легко представить, сколько изворотливости нужно было применить, чтобы обойти эти преграды и вызов все-таки получить.
Излюбленным методом работы всех ОВИРов была волокита при приеме и оформлении документов. Приходит человек в ОВИР с уже полученным, наконец, вызовом за анкетами, а ему их не дают, придумывая разные отговорки: то не все члены семьи явились, то у кого-нибудь паспорт просрочен и т. д. и т. п. Так за злосчастными анкетами приходилось ходить несколько дней, недель и даже месяцев. И такое бывало. Наконец анкеты получены, заполнены, и долгожданное прошение можно сдать? Не тут-то было! Так просто это редко кому удавалось. У чиновников ОВИРа много вопросов.
– А где характеристика с места работы?
Характеристика требовалась только с одной целью – чтобы было еще одно препятствие на пути репатриантов. Человек обращается к своему руководству и просит выдать ему необходимую для подачи документов характеристику. Администрация в панике и гневе. Неприятности грозят и ей. Как выйти из положения? А очень просто:
– Мы таких характеристик не даем, а если ОВИРу нужно, пусть сделают запрос. Возвращается проситель в ОВИР и сообщает, что нужен запрос. Но там чиновники на этом деле собаку съели.
– Мы никаких запросов не делаем. Вам нужно, вы и обращайтесь по месту работы.
– Но на работе утверждают, что характеристику могут дать только по письменному запросу.
– Нас это не касается. Вам нужно, вы и добивайтесь.
И снова унижения, просьбы и обращения, хождения от одного чиновника к другому, а те изощряются, придумывая новые причины, чтобы сказать «нет», да и только. Что делать? Замкнутый круг.
Инженер минского завода «Ударник» Рахнович получал такую характеристику, которую затем заменили просто справкой, около трех месяцев, инженер Ратницкий, работавший в СКБ автоматических линий, – более двух. Подобных примеров было не счесть.
Прежде чем выдать такой документ, человека протаскивали через всевозможные формы унижения. Его вызывали и увещевали все начальники, а затем бросали на суд общественности: разбирательства на различного рода комитетах, месткомах, бюро, собраниях. Некоторые руководители, дабы оградить себя от неприятностей и не стать объектом разбирательства в райкоме или в другом вышестоящем органе, требовали от сотрудника сначала уволиться, обещая выдать справку только после этого.
Служащая Элькина по такому требованию директора уволилась, но когда пришла за обещанной справкой, ей отказали. Логика у начальства была непробиваемой: «Мы людям, у нас не работающим, справок выдавать не имеем права». Сколько упрашивала, сколько пролила слез, а результат нулевой. Расстроенная Элькина пришла ко мне. Я долго думал, не зная, чем помочь.
– Знаете что, – наконец посоветовал я, – попробуем обратиться в суд с требованием восстановить вас на работе!
Мы сочинили такое исковое заявление: «В связи с тем, что по требованию директора завода я была вынуждена подать заявление об увольнении, чтобы получить справку для подачи документов в ОВИР, но справку, в итоге, директор выдать отказался, считаю свое увольнение незаконным. Прошу восстановить меня на работе с выплатой заработной платы за вынужденный прогул, совершенный по вине директора».
После того, как заявление поступило в суд, справку Элькиной выдали.
Еще одна проблема – справка от родителей, что они не возражают против выезда их сына или дочери. По сути, такая справка нужна. Но порой советские бюрократы доходили и здесь до абсурда. Мук и терзаний тоже бывало много. Некоторые родители, боясь, что это скажется на их личном благополучии, выдавать такое согласие отказывались. А без этой справки документы ОВИР не принимал. У некоторых получение такой родительской справки длилось годами.
Ветеран войны Семен Алуф некоторое время не давал своего согласия на выезд дочери, но после того, как она и ее муж, врач Полещук, оказались без работы и, следовательно, без средств к существованию, такую справку написал, хорошо понимая, чем это для него обернется. И действительно, его исключили из партии и выгнали с работы.
Старшая дочь Розы Иоффе из Бобруйска родилась, когда отец оставил семью. За всю свою жизнь она своего беглого родителя не видела ни разу. Но когда, уже став матерью, решила подавать документы на выезд, пришлось этого «родителя» разыскивать. На письма он не отвечал, поэтому она была вынуждена вместе с мужем ехать в далекую Сибирь, искать там беглого папашу и упрашивать подписать такую справку. Тот ничего знать не желал и подписывать такую бумагу категорически отказывался. Только после длительных и унизительных хождений по различного рода советским и партийным инстанциям они получили требуемую справку.
Семья Кравченко из Бобруйска решила подать документы на выезд к отыскавшимся в Израиле родственникам. Их старшая дочь Дина несколько лет назад развелась с мужем. Его за зверское изнасилование и другие тяжкие преступления осудили на длительный срок и лишили родительских прав на сына. Чтобы в приговоре суда, помимо заключения на длительный срок, было и лишение родительских прав, нужно было быть особо тяжким преступником. Однако минский ОВИР, нимало не смущаясь, справку от родителя, лишенного этих прав, потребовал.
Ничто не помогало – ни доводы, ни логика, ни доказательства абсурдности такого требования. Что делать? Я связался с друзьями в Москве, а конкретно – с Иосифом и Диной Бейлиными. Дина Бейлина – одна из героических женщин в нашем движении. Москва – единственный надежный, постоянно функционирующий узел связи с мировой общественностью. Там – самоотверженные активисты движения, и они сделают все, что смогут.
Бейлины собрали пресс-конференцию. Об этой истории заговорили западные средства массовой информации. И тогда произошло неожиданное – семью Кравченко срочно вызвали в ОВИР, и те самые люди, которые никаких доводов и слышать не хотели, издевались над семьей, как могли, сами «обиделись». Какие оказались чувствительные! Видимо, им здорово от начальства досталось.
– И что вы ходите и хлопочете где-то?! Могли бы сразу обратиться к нам, все бы разрешилось. Больше никуда не обращайтесь. Вот вам документы – и можете уезжать! А вот случай, который произошел с Ильей Чернявским, студентом Белорусского технологического института. Он заявил, что подает документы на выезд в Израиль, и попросил требуемую ОВИРом справку. В ответ его поспешно исключили из института, а вскоре прислали повестку для призыва в армию.
– Позвольте, – возразил Илья, – ведь я подал документы на выезд из страны. Из института меня за это исключили, а в армию почему-то призывают. Как я могу служить и присягать на верность стране, которую желаю покинуть?
Его, тем не менее, строго предупредили, что если он не явится на призывной пункт, то против него будет возбуждено уголовное дело за уклонение от воинской службы.
Чернявский обратился в ЦК, написал письмо министру обороны. Просил подождать, пока не решится вопрос с выездом. Когда же он не явился в военкомат по очередной повестке, против него действительно возбудили уголовное дело.
18 июня 1976 года Илью Чернявского вызвали в прокуратуру. Следователь Иван Иванович Богдан, он же заместитель прокурора района, предъявил Илье обвинительное заключение. В нем указывалось, что Чернявский отказался получить повестки военкомата от 24 мая и 3 июня, то есть очевиден умысел уклониться от действительной военной службы (ст. 77 УК БССР, ч. 1), что грозит лишением свободы от одного до трех лет.
После допроса следователь повел Илью к прокурору. Строго глядя на Чернявского, прокурор сказал:
– Мы вас посадим и дадим три года. Я буду требовать максимального срока. Прокурор подписал санкцию на арест, и Чернявского увезли в тюрьму на улицу Володарского.
…Темная подвальная камера. Три человека спят на голых железных прутьях ничем не застланной кровати. Илья объявил голодовку и отказался от пищи и воды, требуя освобождения. На следующий день, 17 июня, его перевели в большую камеру на тридцать пять человек. Дали матрас. В тот же день отец Чернявского, приглашенный в прокуратуру, подал протест по делу сына. 18 июня Илью вызвали к следователю и объявили, что следствие закончено. Илья отказался знакомиться с делом, пока у него не будет адвоката.
– Мы дадим вам адвоката.
– Мне ваш адвокат не нужен. Адвоката пригласит отец.
Проводить голодовку в общей камере трудно, и Илья потребовал перевести его в одиночку. Его заковали в наручники и посадили в карцер. Через час в карцер пришел дежурный офицер, пообещал перевести в одиночку и… снова отвел его в общую камеру.
В одиночную камеру его перевели только после очередного заявления. Голодовка продолжалась.
20 июня его вызвал капитан и просил прекратить акцию.
– Администрация тюрьмы не вправе сажать или выпускать. Если есть жалобы – пишите прокурору по надзору, но ручку и бумагу проводящим голодовку не даем.
Прекратить голодовку Чернявский отказался, ис 21 июня его пытались кормить принудительно, с помощью расширителя и зонда. Илья несколько раз терял сознание. Здоровенный стражник дал ему зуботычину: «Мы тебе покажем Израиль!»
19 июня группа евреев направила в защиту Чернявского письмо Генеральному прокурору СССР Руденко. В этом письме говорилось, что действительная причина ареста Чернявского – возбуждение им ходатайства о выезде в Израиль. За это он исключен из ВУЗа, что само по себе является нарушением закона (статья 121 Конституции СССР). Мы требовали решительного вмешательства Генерального прокурора в дело, восстановления законности и наказания виновных.
Отец Ильи написал письма в ЦК КПСС, Генеральному прокурору и участникам совещания коммунистических и рабочих партий европейских стран, проходившего в то время в Берлине.
Выход негативной, а, значит, правдивой информации за рубеж было уязвимым местом советских правителей. Они ведь всячески силились представить себя и страну и главными борцами за мир, и единственными до конца последовательными гуманистами, и самыми демократичными правителями. С помощью московских активистов нашего движения, связанных с иностранными журналистами, мы всячески это использовали. Все копии посланных писем доходили до Запада.
23 июня Илью вызвали на беседу сотрудники МВД, которые советовали написать прокурору по надзору. Уговаривали и настаивали прекратить голодовку. Чернявский согласился написать заявление, после чего его перевели в общую камеру…
28 июня 1976 года во второй половине дня в мою квартиру позвонили. Открыв дверь, я с удивлением увидел перед собой остриженного, усталого и исхудавшего Чернявского. Он рассказал:
«Утром меня вызвал следователь Богдан и отдал паспорт, изъятый при аресте. Он заявил, что я освобожден из-под стражи. За воротами тюрьмы ко мне подошли двое в штатском.
– Вы Чернявский?
– Да.
– Илья Фридрихович?
– Да.
– Садитесь в машину, за вами прислали из ОВИРа.
В ОВИРе все любезны, услужливы.
– Давай паспорт, мы тебя сами выписали из домовой книги, чтобы не терять времени. Иди в "Интурист", спроси Ларису Васильевну, билет для тебя забронирован. Уедешь 3 июля».
– Так что, Лев Петрович, – продолжал Илья, – меня хотят выбросить за пять дней!
30 июня в адрес одного из подписавших коллективный протест на имя Генерального прокурора пришло извещение:
На вашу жалобу о необоснованном аресте гражданина Чернявского И. Ф. сообщаем, что 28 июня 1976 года Чернявский из-под стражи освобожден, и с учетом вновь открывшихся обстоятельств дело в отношении его производством прекращено.
Старший советник юстиции М. Н. Каминский.
3 июля Чернявский, не уложившись в отведенный срок, написал новое заявление.
Я, нижеподписавшийся, прошу продлить срок визы номер 04526655 обыкновенной, выездной, выданной для отъезда на постоянное жительство в Израиль, сроком действия в течение пяти дней, так как срок действия с 28.06. до 3.07.76 г. оказался недостаточным для оформления выезда.
За пять советских неконвертируемых рублей визу ему продлили. 8 июля 1976 года Чернявский выехал в Израиль.
В случае с Ильей Чернявским власти считали правомерным лишить молодого человека за желание выехать из СССР права на образование, считали морально оправданным заставить его присягать на верность родине, от которой он отказался, привлечь его к судебной ответственности всего лишь за поданное прошение. К счастью, Чернявский, пройдя через нелегкие испытания, все-таки вскоре уехал.
Но каково положение тех, кто жил в обстановке преследований, при абсолютной неопределенности и неуверенности в завтрашнем дне на протяжении многих лет?
Эти люди были изгоями, лишенными элементарных гражданских прав, на протяжении многих лет. И таких было много. Из перечня выпавших на их долю испытаний можно было бы составить обвинительный акт против целой когорты советских правителей, виновных в грубейших нарушениях элементарных человеческих прав.
Вспоминаю по памяти только тех, с кем чаще всего приходилось встречаться в нашей общей сионистской борьбе.
Александр, Юдифь и Владимир Лернеры, Дина и Иосиф Бейлины, Ида Нудель, Анатолий Щаранский, Юлий Эдельштейн, Владимир и Маша Слепак, Владимир и Лена Престины, Павел и Мара Абрамовичи, Леви Улановский, Юлий Кошаровский, Виталий и Инна Рубины, Виктор и Ира Браиловские, Александр и Люся Лунц, Григорий и Наташа Розенштейн, Александр и Роза Иоффе, Иосиф Бегун, Илья Эссас, Марк Азбель, Феликс и Тамара Кандель, Михаил Эйдельман, Александр Марьясин, Аба Таратута, Леонид Вольвовский, Инна и Игорь Успенские, Наум Альшанский и, конечно же, безвременно ушедший из жизни Ефим Давидович и много других, составлявших в свое время стержень нашей общей борьбы. Тяжелые испытания выпали на их долю, но они выстояли.
26 октября 1941 года гитлеровские оккупанты в Минске осуществили первую публичную казнь. В присутствии многих тысяч горожан в разных местах города были казнены 12 героев-подпольщиков. Все они были повешены.
Остались свидетельства об одном из злодеяний в виде фотографий, обошедших впоследствии газеты и журналы многих стран мира. Они помогли общественности узнать первых героев зарождавшегося сопротивления в Белоруссии.
На казнь по улицам города провели троих: мужчину средних лет, юношу и девушку. Вскоре стали известны имена двоих: минский рабочий Кирилл Трус и школьник Володя Щербацевич. Казненная девушка долго оставалась неизвестной. Почему?..
Откликаясь на естественный интерес общественности, квалифицированные журналисты и видные криминалисты по заданию газеты «Труд» и «Всесоюзного радио» провели независимое расследование, и имя неизвестной героини было установлено. Ею оказалась выпускница минской средней школы семнадцатилетняя еврейская девушка Маша Брускина.
Сегодня это имя известно уже всему миру, а вот власти бывшего СССР, впрочем, как и современной Беларуси, продолжают называть ее «неизвестной героиней».
Независимое расследование и поиски имени казненной девушки шли беспрепятственно лишь до того момента, когда корреспонденты газеты «Труд» Лев Аркадьев, «Всесоюзного радио» Ада Диктярь и «Вечернего Минска» Владимир Фрейдин напали на еврейский след в своих поисках.
С этого момента дальнейшие поиски имени героини сопровождались атмосферой густопсового антисемитизма, руководимого КГБ. В 1968 году первопроходец поиска Владимир Фрейдин имел телефонную беседу с представителем этого комитета, завершившуюся для журналиста обширным инфарктом. После этой «беседы» всякие разговоры о том, что произошло в Минске 26 октября 1941 года, Фрейдин навсегда прекратил. Журналистка Ада Диктярь, устроившая передачу о подвиге Маши в эфире радиостанции «Юность», на следующий день была изгнана с работы. Почерк все тот же.
В 1987 году, когда в московской газете «Известия» был опубликован снимок казни Маши и она снова названа «неизвестной героиней», академик Сахаров отправил в редакцию письмо с протестом, требуя назвать ее подлинное имя.
Так гитлеровцы лишили Машу Брускину жизни, а коммунисты лишили эту храбрую еврейскую девушку имени.
У огромного количества евреев и части белорусской интеллигенции продолжающееся замалчивание имени героини вызывает горечь и возмущение.
Как и Маша Брускина, многие еврейские женщины наравне с мужчинами проявили в годы войны невиданный героизм в борьбе с гитлеровскими извергами. На совести ныне живущих поколений, пока живы еще свидетели тех событий, – воздать героизму должное, увековечить память героинь.
Маленький голландский народ воздал почести и увековечил память еврейской девушки Анны Франк, белорусские же наследники советского антисемитизма продолжают ту же антисемитскую политику. А жаль! Белорусский народ достоин лучшей доли.
В то время, о котором я вспоминаю, неуверенность в своем будущем, опасение за будущее детей подспудно присутствовали в каждом, кто принимал решение о выезде. Страна, в которой мы родились и жили, за которую многие из нас воевали, перестала для нас быть родиной. Лично я, прожив в Израиле уже двадцать лет и столкнувшись со всяким, по сей день уверен, что доверять свои судьбы никому нельзя. Только Израиль, при всех трудностях, достающихся ему, может быть и есть гарант нашего будущего.
Трагичные истории многих, добивавшихся осуществления своего права на воссоединение с родными в Израиле, уходят корнями в горькие годы войны, в общую трагедию евреев Европы.
Когда тяжело раненный на фронте Шолом Гольдин вернулся в 1944 году в Минск, никого из своих родных он не застал в живых. Они погибли во время одной из акций гитлеровцев и их местных пособников в канун праздника Пурим 2 марта 1942 года.
Сестры и брат, вышедшие из леса, рассказали ему о трагедии, постигшей восемьдесят тысяч минских евреев, среди которых были мать, сестра, жена и двое детей Шолома, а также не менее десяти других родственников. Некоторые оставшиеся в живых чудом спаслись, найдя убежище в еврейском партизанском отряде Шолома Зорина. Что же осталось? Осталось прежнее: «Мало вас били, жиды!»
Одна из сестер Гольдина, Сара, вернулась из партизанского отряда вместе с польским евреем Ароном Якубовским, участником халуцианского движения в Польше. Вскоре они отправились в трудное путешествие на землю предков. Три года они странствовали по Европе, после чего на утлом суденышке достигли желанной земли.
По истечении некоторого времени Шолом завел новую семью. Его жена Бася в оккупации не была, но, как она говорила, для нее катастрофа русского еврейства началась еще в 1937 году, когда четырнадцатилетней девочкой она узнала, что с нового учебного года закрываются все еврейские школы Минска. Она заливалась слезами, узнав об аресте ее любимых еврейских писателей и поэтов – Харика, Аксельрода, Кульбака.
У Баси и Шолома родился сын Эли. В доме, насколько это было возможно при советском режиме, поддерживалась еврейская атмосфера. Стараниями матери родным языком в семье был идиш и никогда не исчезали книги на этом языке. Воспитывался мальчик в еврейских традициях. Для него, уже с детства, еврейство было предметом гордости, а не недостатком, как для некоторой части его сверстников. Эли чувствовал себя евреем задолго до того, как ему об этом напомнили антисемиты.
Семья Гольдиных подала документы на выезд в Израиль еще летом 1972 года. Ожидание разрешения длилось много лет. Не зря люди говорят: «Хуже всего – ждать и догонять!» И сколько такое ожидание может продолжаться? Этого никто не знал.
Одна женщина, беседовавшая с начальником Минского ОВИРа Добржанским, пересказала мне любопытный диалог:
– Зачем вы держите здесь так долго этого Овсищера, если считаете, что он приносит какой-то вред? Отпустите его, куда ему угодно, и делу конец!
– Вот куда он уедет, а не в Израиль! – указал Добржанский пальцем в землю.
Возможно, что в этом выразительном жесте – вся суть нашего долгого задержания. Советская империя продолжала уверять мир, что жизнь советских народов самая счастливая, и вдруг – массовое бегство. Как можно такое допустить?! Как известно, умный – врагов в друзей обращает, а глупый – из друзей врагов плодит.
Сегодня, когда я пишу эти воспоминания, прошло уже более двадцати пяти лет со дня смерти Ефима Ароновича Давидовича. Он был яркой фигурой среди евреев, боровшихся за выезд в Израиль. Я, как его близкий друг, считаю своим долгом сказать о нем несколько искренних слов.
В мае 1943 года, после окончания Куйбышевского пехотного училища, двадцатилетний Ефим в звании младшего лейтенанта прибыл в гвардейскую дивизию, сражавшуюся на Курской дуге, где сразу окунулся в самое пекло войны. Пехота – род войск, который берет на себя главный удар в любой войне, в том числе, и в современной. Не могу судить, что будет, если, не дай Бог, возникнет атомная война.
Каждый, кто воевал, знает, что самые большие потери командного состава были среди офицеров пехоты. Ефим был командиром взвода, роты и батальона. Пять раз был ранен, но всякий раз после госпиталя снова возвращался в строй. Совсем непросто оторваться от земли и под шквальным огнем пойти в атаку, когда знаешь, что шансов остаться в живых очень мало. Здесь скомандовать «в атаку!» мало. Здесь нужен собственный пример командира. Ефим подавлял в себе естественный для каждого инстинкт самосохранения, поднимался первым, ведя за собой своих солдат, но при этом стремился так выполнить боевую задачу, чтобы сохранить жизнь как можно большему числу людей.
Приведу известный мне эпизод из его военной биографии.
10 августа 1943 года в ходе наступления на Белгородском направлении Ефим получил первое тяжелое ранение. Операция проводилась во фронтовом госпитале без наркоза и без предварительно сделанного рентгеновского снимка. Раненный Ефим лежал на столе, а хирург искал осколки, все больше и больше разрезая ногу.
После операции, рассказывал Ефим, он услышал, как хирург говорил своим помощникам и сестрам: «Почти час я полосовал его ногу. Совсем еще паренек, а какой характер, какая воля, ни одного стона, всю операцию перенес геройски, а вот тот еврей – здоровый молодой мужчина – кричал». Ефим, вспоминая этот случай, всегда сожалел, что у него не было тогда сил сказать, что он тоже еврей. На фронте, как затем и в мирной жизни, он личным примером опровергал лживые выдумки о евреях, якобы отсиживавшихся в тылу. На фронте он был чернорабочим и испытал все, что несет с собой это страшное событие по имени война.
В каждом освобожденном от немцев городе, в каждом местечке он находил большой или малый Бабий Яр, и эта наша национальная трагедия потрясла его, как и многих из нас, на всю жизнь. Она сформировала его еврейское самосознание, горе каждого еврея становилось его личной болью.
На Украине, в Польше, в местах, где жили сотни тысяч евреев, вспоминал Ефим, он встретил лишь двух евреев, чудом уцелевших. Однажды его рота подобрала на фронтовой дороге семилетнего мальчика, который запомнился ему на всю жизнь. Это был скелет, обтянутый кожей, и в его безжизненных глазах изредка возникало выражение испуга. Он не отвечал на вопросы, но когда Ефим заговорил с ним на идише, глаза его потеплели, и мальчик поведал страшную историю гибели своих родных. Особенно страшную еще и потому, что она была в то время такой обычной!
С этого времени, с этой печальной встречи с убитым горем еврейским мальчиком Ефим особенно остро осознал, что за свое человеческое достоинство еврею надо бороться. Так они делал, не щадя себя, рискуя жизнью на фронте. И так поступил, жертвуя своим покоем и благополучием уже после войны, когда антисемитизм стал проявляться в Советском Союзе во всей своей отвратительности. В ноябре 1945 года ему довелось впервые после войны побывать в своем родном Минске. Здесь он узнал о гибели родных и близких, о массовом уничтожении людей только за то, что они родились евреями. Со всей страстью неугомонного сердца Ефим ощутил, что горе его семьи – только маленькая крупица огромной Катастрофы еврейского народа. Отныне и до последнего вздоха горе и радости родного народа и его национального государства стали смыслом всей его жизни.
В 1952 году Ефим с отличием закончил академию им. Фрунзе. Военно-научный отдел академии, который в то время возглавлял генерал Петр Григоренко – впоследствии один из известнейших всему миру борцов за права человека – рекомендовал Давидовича к военно-научной работе. Он был включен в кандидатские списки в адъюнктуру, но… исключен из них без каких-либо объяснений.
Да и какие могли быть объяснения в период, когда врачиевреи с огромными научными и боевыми заслугами были арестованы, и в стране по заданию Сталина готовилась акция по окончательному решению «еврейского вопроса»!
В сорок лет Давидович достиг вершины, о какой офицереврей мог только мечтать. Он стал полковником, и пользовался в войсках широкой известностью и авторитетом. Некоторое время он командовал одним из лучших танковых полков в Советской армии, затем был переведен в штаб Белорусского военного округа. В результате физического и нервного перенапряжения в сорок два года он получил инфаркт средней тяжести, а через два года, после второго и уже обширного инфаркта, Давидович уволился из армии.
Потом Ефим признавался, что, даже если бы инфаркта не случилось, из армии так или иначе пришлось бы уйти. Его борьба с антисемитизмом становилась все более активной. После убийства в 1971 году в Минске всемирно известного профессора-уролога Михельсона эта борьба приняла систематический и целеустремленный характер. Давидович пишет письмапротесты в партийные и советские учреждения, в редакции газет и журналов, обращается к известным в стране и в мире общественным деятелям. Ответом стала кампания травли, вначале по партийной линии, так сказать в «рабочем порядке», а затем – в форме публичного шельмования.
Встретившись лицом к лицу с партийными чиновниками всех, вплоть до самых высших, рангов в Белоруссии, он окончательно избавился от всяких иллюзий. «Эти волки в больших чинах, – говорил Ефим, – раскрыли мне глаза… Я им всем, в том числе и руководителям республики, говорил правду, называя их теми, кем они были на самом деле, – обыкновенными фашистами».
Как я уже писал, примерно с ноября по конец мая 1972 года в Минске в кабинетах КГБ усиленно фабриковалось антиеврейское «уголовное» дело номер 97. Это дело было прекращено, но антисемитская истерия в стране продолжалась. Давление КГБ на еврейских активистов не ослабевало. Застенки ГУЛАГа пополнялись новыми «преступниками», вся вина которых состояла в том, что они пытались, в соответствии с законами, осуществить свое право изучать язык своего народа и жить в своем государстве. Больной Ефим включается в борьбу за право евреев на выезд в Израиль. Врачи настоятельно рекомендуют ему покой. Разве мог он быть в покое? Спасением для него мог стать только выезд в Израиль, но полковника Давидовича не выпустили, а разжаловали в рядовые и лишили пенсии – единственного источника существования семьи из четырех человек.
В конце концов, сердце не выдержало и 24 апреля 1976 года, после очередного инфаркта, Давидовича не стало.
Его похоронили в Минске. Дав разрешение на выезд семье, позволили (удивительно быстро) вывезти гроб с его телом. Прах Ефима покоится на одном из кладбищ в Иерусалиме. Его мечта об Израиле сбылась, но жаль, что только после смерти!
Наши жены в годы борьбы за Израиль в значительной мере были нашими сподвижницами. Поддержка семьи в обстановке каждодневного преследования очень важна. Если жена разделяет твои убеждения, это умножает твои силы и сопротивляемость.
За несколько дней до смерти Ефим рассказал мне, что взял у своей русской жены Марии Карповны и дочери Софии клятву, что в случае его смерти они уедут в Израиль. У гроба Мария эту клятву повторяла не единожды: «Мы обязательно выполним то, в чем тебе поклялись». Искренность этих слов тогда не вызывала сомнений. Однако перед самым отъездом стало очевидным, что ехать в Израиль Мария не желает.
Когда накануне отъезда они с дочерью обедали у нас, Надежда спросила ее:
– Маша, зачем, не имея желания ехать, вы затеяли этот сложный выезд, а когда получили разрешение, вдруг приуныли? – Я же была уверена, что нам откажут, – был ее ответ.
– Вам и сейчас не поздно забрать документы и отказаться от выезда. Кто вас заставляет? Не хотите ехать – оставайтесь, – сказала присутствовавшая на обеде Эмма Гуткина.
Все ее поддержали. Мария промолчала… Сейчас уже очевидно, что разыгрывался новый спектакль по сценарию КГБ. Когда газеты Минска стали публиковать «Письма из рая», которые Мария начала писать на второй день после прибытия в Израиль, это вначале вызвало недоумение, но вскоре все прояснилось.
В Израиле вдове и дочери Давидовича была оказана радушная встреча. Их, как никого до этого, окружили вниманием, в ульпане платили по две стипендии каждой, предоставили им квартиру из четырех комнат. Установили большую пожизненную пенсию. Оснований для обид не было. Так в чем же дело?
Долгие годы эти две женщины жили рядом с волевым, идейно убежденным и сильным человеком, который многое пережил и умел смотреть вперед. Он хорошо понимал, что вокруг происходит. Эти женщины его качеств не переняли и, оказавшись одни, без привычного руководителя, были растеряны, чем, естественно, воспользовался комитет госбезопасности.
«Письма из рая» были опубликованы 4 декабря 1976 года, а 12 февраля 1977 года та же газета опубликовала отклики на них под заглавием «Письма о письмах». Содержание этих «откликов» пересказывать нет необходимости – они полностью соответствуют набившим оскомину кагебешным стандартам.
Некоторые евреи Минска и других городов также послали свои отклики на письма Марии, но их не публиковали.
Как реакцию на подобные публикации я лично тоже получил несколько писем от анонимных авторов. Приведу некоторые выдержки. «Ты не думай гад што нихто не знае где ты прячишь свою жидовскую морду мы знаем где ты живеш и скоро до тебя доберемся», – так писал один аноним. Вот отрывок из письма одного теоретизирующего анонима – он обосновывал свой антисемитизм, ссылаясь на Гитлера: «Помни, жид, если вас фюрер не уничтожил, то мы это обязательно сделаем».
А 8 апреля 1978 года, уже после возвращения вдовы и дочери Ефима из Израиля, «Советская Белоруссия» поместила завершающую этот цикл публикаций статью как заключительный аккорд всего сценария. Здесь некий Павловский представляет покойного Давидовича как корыстолюбца, хапугу, безвольного мещанина, попавшего под влияние «сионистских зазывал» и, в частности, их «прихвостня» Овсищера, едва не разбивших судьбу двух советских женщин…
Какую цель ставил перед собой КГБ с выездом и возвращением семьи покойного Давидовича? Неужели только ради антисионистской пропаганды?
Нет, конечно. Готовился суд над Щаранским, и следствию явно не хватало свидетелей обвинения. А поскольку женщины были в руках КГБ, они были вынуждены делать то, что им велят. Соня выступила свидетелем обвинения на этом судилище. Кроме этого, у пресловутого комитета была и попутная цель. Авось, удастся. На третий день после своего возвращения Соня пришла ко мне на квартиру. Пришла не одна, а с представительницей КГБ, и предъявила мне ультиматум:
– Если вы, Лев Петрович, в течение недели не вернете мне деньги, которые вам дал папа, мы подаем в суд.
– Ваш отец, действительно, дал мне деньги, но он просил меня передать их семье Окунь перед их выездом, что я и сделал. И вы это хорошо знаете. А мне известно, что в Израиле вы эти деньги от Окуня получили.
– Ничего не знаю, деньги вам придется вернуть! Две посетительницы развернулись и вышли, не став меня и слушать.
Я знал, что семья Окунь передала в Израиле деньги Марии и Соне, потому что к тому времени у меня уже были две расписки, данные ими в присутствии нотариуса, о том, что деньги они получили.
Тем не менее, через неделю Соня позвонила, и мы встретились.
– Вы деньги приготовили? – первый вопрос, который я услышал.
– Конечно, нет.
– Значит, мы подаем в суд.
– А как вы будете выглядеть на суде, когда я предъявлю ваши расписки? Это твоя подпись? Не выпуская из рук, я показал ей обе расписки. Она была поражена и ничего не ответила.
– До чего дошли жена и дочь Ефима Давидовича! Он небось в гробу переворачивается от ваших поступков!
Заканчивая рассказ об антисемитской кампании в средствах массовой информации Советского Союза, приведу еще один весьма характерный эпизод.
10 декабря 1975 года, незадолго до смерти Давидовича, газета «Советская Белоруссия» опубликовала статью Здольникова под названием «Подлость».
Группа минских евреев, возмущенных лживостью статьи и ее антисемитской направленностью, написала в редакцию и в ЦК КПБ протест с требованием прекращения травли еврейского народа и соблюдения Конституции в национальной политике.
Ефим Давидович, Илья Ратнер, Владимир Баршай и Фридрих Чернявский посетили редакцию и встретились там с редактором.
– Как вы можете, готовя материал, не беседовать с теми, о ком пишете? – спросил Ефим.
– Это неверно. Здольников беседовал с каждым, о ком писал, – решительно возразил редактор.
– Вы утверждаете так, не зная или не желая знать правду? Вот, например, с Овсищером никто не беседовал. Его даже никто из вас в глаза не видел. Как может корреспондент писать, не узнав, что происходило на самом деле?! Это же возмутительно! – с гневом произнес Баршай.
– Да не только с Овсищером, они и с Чернявским не сочли нужным поговорить, – добавил Ратнер.
– С Чернявскими беседовали, со всей семьей, – настаивал редактор.
– Значит, вы утверждаете, что с Чернявскими беседовали? – вежливо задал вопрос Ефим.
– Конечно, – не смутившись, продолжал врать редактор.
– Ну, если вы так уверены, давайте спросим самого Чернявского. Вот он здесь, сидит у вас в кабинете. Редактор смутился, но – ненадолго.
– Со мной, как и с Овсищером, никто не беседовал, и никто из журналистов меня в глаза не видел. То же самое могу сказать, и о моем сыне, – отчеканивая слова, отрезал Чернявский.
– Так откуда же в редакции вся эта, с позволения сказать, информация? Вы можете нам ответить? – продолжал спрашивать Ефим.
– У нас есть надежные источники информации, это компетентные органы, и мы им верим, – закончил редактор встречу.
Встал, дав понять, что беседа закончена. Цена этой информации «компетентных» органов уже достаточно хорошо известна. Ни один редактор или журналист не осмелился бы ее проверять.
Так советская пропаганда упорно стремилась представить массовую репатриацию евреев из СССР как нечто стихийное, случайное, возникшее исключительно по вине «сионистских зазывал и агитаторов».
Совещание по безопасности и сотрудничеству в Европе, начавшееся в июле 1973 года, завершилось в Хельсинки 1 августа 1975 года подписанием Заключительного акта. Все годы, пока шли переговоры, мы с тревогой и надеждой ожидали этого дня. Наконец, все разногласия преодолены, Заключительный акт подписан. Мы надеялись, что уж кого-кого, а «узников Сиона» и многолетних «отказников» принятые обязательства коснутся непосредственно.
Ободренные этой надеждой, более десятка «отказников» из Минска написали письмо первому секретарю ЦК компартии Белоруссии П. М. Машерову.
«Петр Миронович, – писали мы, – подписание Советским Союзом Заключительного акта совещания глав правительств в Хельсинки мы не рассматриваем как политическое лицемерие, отсюда и наши новые надежды. Будучи уверенными в искренности намерений советского правительства, принявшего на себя столь важные обязательства по соблюдению прав человека, обращаемся к Вам лишь с одной просьбой – принять нас для разъяснений, касающихся наших судеб и судеб наших семей. Долгое пребывание в стране без прав и работы вынуждает нас использовать все возможные средства, чтобы получить долгожданное разрешение на выезд в Израиль. Наши письма и обращения на протяжении многих лет остаются без ответа. Мы надеемся, что в личной беседе нас поймут».
Под этим кратким письмом подписалось двенадцать евреев Минска, которым уже много лет отказывали в праве на выезд.
Прождав ответа более месяца и ничего не дождавшись, мы направились в ЦК без приглашения, надеясь, что кто-нибудь из руководства нас примет и выслушает.
Звоню из бюро пропусков в приемную самого Машерова. Трубку снимает секретарь приемной Светлана Степичева, моя бывшая сокурсница по институту.
– Здравствуйте. Это говорит Овсищер. Мы написали более месяца тому назад письмо товарищу Машерову и просили принять нас, но до сих пор ответа не получили. Поэтому пришли сами в надежде, что нас примут и выслушают.
– А, товарищ Овсищер! – тоном, который ничего хорошего не обещает, начинает разговор Степичева. – Чего вы хотите? Какое там еще письмо?
– Как какое письмо? – удивляюсь я. – Письмо это подписало двенадцать человек, и в нем мы просили, чтобы нас приняли. Разве вы его не получили?
– Кажется, такое письмо было, припоминаю, но никто вас не примет, не надейтесь.
– Почему не примут? А подписание Заключительного соглашения в Хельсинки?
– При чем тут еще Хельсинки?
– Мы, простые граждане страны советов, полагаем, что ваше учреждение тоже обязано выполнять принятые Советским Союзом обязательства, а также постановление Президиума Верховного Совета СССР о разборе писем в установленные сроки. Почему вы нам не ответили?
– Вы нас не учите. Мы знаем, что обязаны делать. Ждите, я сейчас разыщу письмо и позвоню в бюро пропусков. Ждем. Примерно через час, ничего не дождавшись, звоню снова.
– Вы нас не забыли? Мы продолжаем ждать, и рассчитываем, что нас все-таки примут.
– Удивляюсь вам, товарищ Овсищер, вы производите впечатление умного человека, а поступаете глупо, упрямо стремясь уехать в свой Израиль.
– Послушайте, Светлана, – перебиваю я ее словесные излияния, – переубеждать меня – напрасная трата времени. Вместе со мной здесь двенадцать человек, все авторы письма, и мы полагаем, что кто-нибудь из ответственных сотрудников ЦК нас выслушает. Это поможет разобраться в нашем вопросе по существу и будет способствовать принятию правильного решения.
– Я уже вам сказала – ждите!
Прождав еще не менее часа, я предложил войти в вестибюль ЦК и ждать там, сидя на ступеньках мраморной лестницы. Так мы и поступили. И, конечно, дождались.
Прибыл сотрудник КГБ, все тот же Перцев, с милицией и предупредил, выводя нас из здания по одному, что если мы немедленно не уберемся, то нас отведут в милицию и каждому дадут по пятнадцать суток за хулиганство…
Мы поспорили, посовещались, попытались еще раз пройти в здание ЦК, но, убедившись в безнадежности этой затеи, разошлись.
Так закончилась еще одна попытка обратиться к советским властям, уже после того, как Брежнев подписал в Хельсинки Заключительный акт соглашения стран Европы. Советский Союз по этому соглашению получал признание Европой незыблемости послевоенных границ, обязуясь, в свою очередь, не нарушать права человека. Подписать подписал, но выполнять не собирался.
Советская власть, по сути своей, была властью крайне примитивной. С первых и до последних дней своего существования эта власть была уверена, что все можно решить силой. Как говорит широко известная пословица, «сила есть, ума не надо». Так действовали внутри страны, так вели политику и в международных делах.
Сложный еврейский вопрос решался, в основном, репрессивными мерами. Вместо создания условий для того, чтобы евреи в стране чувствовали себя мало-мальски равными, власти взвинчивали государственный антисемитизм до крайности и одновременно всячески препятствовали выезду евреев в Израиль.
Моя дочь, унаследовавшая от своей матери певческий голос, училась на вокальном отделении Минского музыкального училища имени Глинки. Окончив училище, решила поступать в консерваторию. От знакомых нам стало известно, что из КГБ дирекцию консерватории предупредили о том, что среди поступающих на вокальное отделение абитуриентов – дочь известного «сиониста». Она же просто обратила внимание на то, что каждый раз, когда подходила ее очередь сдавать тот или другой экзамен, заведующая кафедрой вокального отделения, заходила в класс, о чем-то шепталась с экзаменационной комиссией, после чего мою дочь спрашивали не по программе, установленной для поступающих, а более строго, предлагая ей вопросы, в программу не внесенные. К счастью, дочь была хорошо подготовлена, отвечала верно и набрала проходной бал.
В консерватории она училась недолго, около года, и ушла оттуда по собственному желанию. Учиться профессионально петь – дело очень трудное. Зачастую даже хороший педагог не может объяснить ученику всю премудрость, необходимую для правильной постановки голоса. Проблема еще в том, что настоящих преподавателей пения в Советском Союзе в то время было мало. После революции многие вокалисты, спасаясь от происходящих в России ужасов, покинули ее пределы, увезя свое искусство с собой.
Через несколько месяцев после поступления в Минскую консерваторию моя дочь стала брать дополнительные уроки пения у Якова Низовского. Он был инженером по профессии и одновременно талантливым музыкантом, владеющим техникой пения bеl саntо. В молодости он брал уроки у известной среди музыкантов Минска певицы и учительницы пения Вайн (имени ее я не знаю). Об этом человеке стоит рассказать.
После октябрьской революции она вместе с мужем уехала в Италию, там брала уроки пения у лучших педагогов и в результате овладела вокальной техникой в совершенстве. Вместе с сыном она покинула Италию и вернулась в Советский Союз, что, вне сомнения, было большой ошибкой с их стороны. В СССР она многие годы тщетно пыталась получить возможность преподавать пение профессионально. Она писала Луначарскому, просила его разрешить ей создать вокальный класс из людей, не обладающих сильными певческими голосами, а только музыкальными способностями и любовью к пению, обещая сделать из них благодаря школе, которой она владела, оперных певцов. Таким образом она надеялась доказать необыкновенную эффективность своей школы. Создать такой класс на базе какой-либо консерватории ей не позволили. Но всю жизнь она учила пению всех желающих, почти всегда бесплатно, и среди ее учеников были серьезные певцы, имена которых вошли в музыкальную энциклопедию. Сына ее репрессировали, отправили в ГУЛАГ, а она жила на грани нищеты сначала на Украине, потом в Минске, где среди ее многочисленных учеников и оказался Яков Низовский. Когда дочь моя с ним познакомилась и услышала, как он поет, она была потрясена. По ее словам, у Низовского был удивительно благородный бас, напоминающий шаляпинский. А Низовский ей объяснил, что, когда он поступил учиться к Вайн, у него никакого голоса не было, была лишь большая любовь к пению. Весь его голос – заслуга школы его покойной преподавательницы.
Все это чрезвычайно заинтересовало мою дочь, она начала заниматься пением у Низовского, но вскоре поняла, что не может совмещать его уроки с консерваторскими и приняла решение консерваторию оставить. Она написала заявление на имя директора, в котором сообщила о своем намерении. Директор Оловников вызвал ее в свой кабинет и откровенно спросил: «Из-за некоторых обстоятельств Вам было нелегко к нам поступить, почему теперь Вы уходите?» Он не назвал вещи своими именами, но было очевидно из разговора, что под «обстоятельствами» он имеет в виду КГБ.
В течение нескольких лет мою корреспонденцию не только вскрывали, но и распоряжались ею. Посылая письмо, никогда не знал – будет оно отправлено адресату или нет. Телефонные разговоры не только прослушивались, но и нагло прерывались, а нередко, без объяснения причин, телефоны просто отключали. Аппарат надолго или навсегда замолкал. В Минске, например, за один только год было отключено около двух десятков телефонов, в том числе и мой. В основном, причиной для этого беззакония были разговоры с Израилем или другими странами Запада.
Как-то я получил приглашение на телефонный разговор с Нью Йорком. Пришел на переговорный пункт в указанное время и стал ждать. Прождал более двух часов – разговора не давали.
– Послушайте, – обратился я к старшей телефонистке, – я здесь уже два часа ожидаю – и ничего. Может быть, я вообще напрасно жду?
– От нас ничего не зависит. Мы в Минске ничего сделать не можем. Все зависит от Москвы, а они нам не отвечают. Захотят те, – указала она пальцем в сторону здания КГБ, – дадут разговор, не захотят – разговора с заграницей не дадут.
Через некоторое время мне, наконец, заявили, что абонент в Нью-Йорке на разговор не явился.
– Послушайте, куда он не явился? – спросил я дежурную.
– Куда-куда? Не явился на разговор. Неужели непонятно?
– Конечно, непонятно. Ему же никуда не нужно являться. Он заказал разговор и ждет у своего домашнего телефона, пока ему этот разговор предоставят!
– Я ничего не знаю, – она снова кивнула в сторону КГБ. – Как мне сказали, так я и передаю вам, – и почти шепотом, чтобы слышал только я, добавила: – Это все Москва распоряжается, они там знают, что делают.
Так я и не понял, одобряет она их деяния или критикует. Понять ее было трудно. Я ушел ни с чем, напрасно потеряв более трех часов.
Через некоторое время турист из Америки спросил меня: «Почему вы не явились на разговор, когда вас приглашали из Нью-Йорка?»
Я рассказал ему о своем трехчасовом ожидании, о том, как мне ответили, что абонент в Нью-Йорке «не явился на разговор».
– Мы прождали дома несколько часов, надеясь, что узнаем от вас новости, но к концу дня из Москвы нам ответили, что «абонент в Минске не явился на разговор». В Америке я бы подал в суд и, в возмещение морального и материального ущерба, получил бы несколько миллионов долларов. Как это можно терпеть? – возмущался мой гость.
Типичный штрих советского неуважения к человеку.
В сентябре 1975 года, когда я еще имел возможность пользоваться своим домашним телефоном, мне позвонили из Лондона и спросили, получил ли я отправленное месяц назад приглашение на съезд английских ветеранов, который должен состояться в Лондоне 19 ноября. Такое же приглашение было отправлено и Альшанскому, но ни он, ни я ничего не получили.
Вскоре мне позвонили снова и, сообщив, что приглашение послано повторно, назвали дату и номер отправления. Эти письма с приглашениями на съезд Британских ветеранов войны, посланные более чем за три месяца до открытия съезда, и мне, и Альшанскому вручили в один день, 17 ноября, в пятницу, то есть за два дня до открытия съезда, когда даже пытаться что-то предпринять было бесполезно.
Таких случаев с почтовыми отправлениями было не просто много, это была система, действовавшая на протяжении всех лет нашей борьбы за право выезда в Израиль. Мои жалобы на имя министра связи СССР отправляли в министерство связи Белоруссии, а от них приходил стандартный ответ, что отделение связи всю поступающую корреспонденцию вручает своевременно.
В какой-то степени их ответ был верным, ибо отделение связи к этому бесчинству, действительно, отношения не имело. Перлюстрация, а порой и уничтожение чужой корреспонденции происходило в особом кабинете, за большим замком, куда доступ был разрешен только особо проверенным кадрам. куда доступ был разрешен только особо проверенным кадрам. Однажды я пришел в свое отделение связи с протестом по этому поводу:
– Почему вы систематически нарушаете Конституцию страны и вскрываете, а нередко и уничтожаете мою корреспонденцию? – обратился я к начальнице отделения связи.
– Мы Конституцию не нарушаем, а они там, – указала она пальцем в сторону здания КГБ, – и вслух добавила, – за границей безобразничают, – кивок головой в ту же сторону, – а мы, отвечай за них. Претензии предъявляйте отделениям связи в Израиле или в Америке. Мы тут ни при чем.
Уходя от начальницы, я получил новое подтверждение тому, что и так было нам хорошо известно – все бесчинства исходят от кагебешников. Кроме того, понял, что прослушивание ква