МАХАНАИМ - еврейский культурно-религиозный центр
Проф. Анна Гейфман
«И возвратятся сыновья к границам Страны своей»
(Книга пророка Иермиягу, 31:16)וְשָׁבוּ בָנִים לִגְבוּלָם
Израиль, дед Филиппа Муско, был гравером из Вильно. В 1930-е годы его обучал этому ремеслу мастер, не устававший повторять: даже самая тонкая линия должна быть совершенна. При малейшей неточности Израиль переделывал работу заново, пока его рука не приобрела уверенность, и каждый штрих не стал безупречным. Резец, бессчетное число раз прошедший по металлу и камню, оставил неизгладимый след, врезав в сознание значимость безошибочного выбора. С юности Израиль усвоил, что выбирая между альтернативами—иногда совсем несхожими, порой едва различимыми, необходимо найти ту, которая наиболее созвучна внутреннему голосу и совпадает с главной линией жизненного пути.
Выбор, сделанный Израилем Муско, определил на всю жизнь ту внутреннюю движущую силу, которую в его семье называли «еврейской душой». Его еврейство не основывалось на религиозных ритуалах, и с первых дней Второй Мировой войны, призванный солдатом в польскую армию, он уже не соблюдал мицвот, которым его учили в детстве родители. Однако в возрасте восьмидесяти лет на бар-мицве внука Израиль Муско читал отрывки из Торы бегло и уверенно, как человек, который, несмотря на десятилетия, прожитые в атеистической среде, не забыл уроки, полученные некогда в хедере и в виленской еврейской гимназии. Он не провозглашал иудаизм основой своего мироощущения, но мог помнить, что на иврите глагол «гравировать» (חקק) имеет тот же корень, что и «законы Торы» (חוקים)—вечными знаками высеченные в сознаваемой нами реальности. «Еврейская душа узнается сразу, когда она открывается ясно, ярко, как это иногда бывает. Еврейство было его сутью и отчетливо выраженной чертой, пронизывающей всю его жизнь», - вспоминает дочь Израиля Люба.
Люба—мама старшего сержанта Филиппа Муско, из города Ма'але Адумим, под Иерусалимом. Он служил парамедиком в знаменитой 101-й Десантной Бригаде Армии Обороны Израиля. Ему был 21 год. Филипп погиб 8 августа 2006 г. во время перестрелке с боевиками Хизбаллы возле деревни Дабэль в Ливане.
* * *Намек на свободу человека выстраивать свою жизнь из конфликтующих противоречий, даже – а может быть, именно, – в моменты мучительной борьбы в глубинах собственной души, мы находим уже в первых строках Книги Бытия («Берешит»). “תֹהו ובֹה”, «безвидность и пустота», бесформенный, первобытный хаос, означает предшествующий жизни универсальный беспорядок в еще незавершенной вселенной. Он же есть начальная стадия и предварительное условие для процесса Творения. Оно начинается с предпочтения гармонии --достигаемой через воздействие на хаос и через его преображение. Проекция этой космической картины на отдельную жизнь подразумевает, что высшее вмешательство таким же образом проявляет себя и в усилиях человека преодолеть личный конфликт. Это чудесное посредничество действительно обнаруживает себя в осознании важнейшего божественного свойства, которого удостоился каждый — свободы сделать выбор. Поэтому и заповедано: “…жизнь и смерть предложил Я тебе, благословение и проклятие. Избери жизнь…” Второзаконие 30:19.
Человек традиции, Израиль Муско был, вероятно, одарен внутренним знанием Источника, из которого черпаются силы выбирать. В лучащихся глазах его дочери — неизбывное горе и то же знание, когда она решается произнести: «У Филиппа не могло быть лучшей смерти».
* * *Часто именно бабушки и дедушки передают духовную совокупность наследия молодому поколению. Обремененные обязанностью донести традицию до детей, родители нередко переносят на своих сыновей и дочерей собственное беспокойство, несколько, может быть, утрированное чувство ответственности. Эта взвинченность и вызывает порой отторжение в подрастающих детях, которые, с равной настойчивостью, стремятся утвердить для себя нечто «свое собственное». Над стариками не довлеет чувство долга, и они не давят на внуков, а просто делятся сокровищами своей жизни — опытом и воспоминаниями, отраженными в песнях, рассказах, фотографиях. В их традиционности мелькают не только формальное «что» и «как»; интуитивно, они стремятся приоткрыть более глубокое «почему». Общение с ними формируют молодых людей почти неуловимо, неспешно и глубоко — разумеется, если стариковский опыт не является личным фетишем и сообщает о непреходящем. И если речь идет о душе и для души собеседника. Сокровища старого гравера из Вильно, которыми он делился со своим единственным внуком, заключали в себе опыт и знания своего пути.
С Филиппом у Израиля Муско с самого начала сложились особые отношения. Когда он появился на свет в 1984 году, в тогда еще существовавшем СССР, Люба записала сына под фамилией деда — в противном случае фамилию некому было бы носить и передать по наследству.[1] Юношей Израиль Муско потерял в Катастрофе родителей, сестер, братьев — погибла вся огромная семья, двадцать четыре человека. Израиль один спасся, пробираясь на восток, потом воевал против нацистов солдатом Красной Армии, был удостоен боевых наград. После войны он остался в СССР и прожил полвека в Москве. Свободно читал по-русски и безупречно писал — он никогда не делал ошибок в письме, ни на металле, ни на бумаге. При этом он навсегда сохранил сильный еврейский акцент и нередко употреблял несуразные русскоязычные обороты, как будто демонстрируя, что еврей в изгнании всегда чужой — и в любой стране, пока продолжаются его скитания.
Земля Израиля была для него сосредоточением всего, чем он жил, залогом осмысленной, состоявшейся жизни для себя и для тех, кого он любил. Как часто советские евреи съеживались от унижения, лишь услышав название «агрессивного сионистского государства»; для старого же Муско каждое упоминание об Израиле было моментом высшего торжества. Надо было видеть, как блестели его глаза, когда он читал вслух гневные заголовки «Правды» об «израильских оккупантах», -- вспоминает с улыбкой его дочь. Каждый успех Израиля наполнял отца Любы гордостью, любое достижение этого государства он воспринимал, как свой личный триумф. Он всегда мечтал вслух о том, что «вернется» туда. В то время как многие запуганные евреи боялись обнаружить какие-либо связи с Израилем, он не упускал случая похвастаться дальними родственниками, которые эмигрировали еще до войны и жили в Реховоте.
Этот гордый и смелый человек не искал убежища, хотя личный его опыт свидетельствовал, что еврей может чувствовать себя в безопасности только в его собственном, хорошо защищенном доме. Израиль не был беспомощной жертвой и, не говоря ни слова, боксерским ударом буквально вмазал в стенку секретаря партийной организации завода, на котором работал, когда тот назвал его «жидом». Этот уважавший Традицию, но вовсе не ортодоксальный еврей не прибегал и к языку Торы, для обоснования необходимости вернуться в Землю Израиля, хотя в его глазах она была «естественной святыней». Жить в Израиле — для него это было просто аксиомой еврейской жизни. Среди нескончаемых споров между светскими и религиозными сионистами его точка зрения была интуитивной и незыблемой.
Семья Муско-Эйдлиных приехала в Израиль в 1991 году и сначала поселилась в Иерусалиме. Сионисту Израилю Муско в это время было уже семьдесят четыре года, а его внуку, сионисту Филиппу — всего семь. Вряд ли бы он в этом возрасте отыскал Израиль на карте, да разве ж в этом дело? Еще в Москве розовощекий, веселый мальчуган, с гордостью носивший буденовку с красной звездой, вдруг останавливался посреди улицы, отпускал мамину руку и, словно собравшись всех осчастливить, громко провозглашал: «А знаете, кто я такой? Я — еврей!»
К Филиппу как-то не привилась мучительная неловкость, характерная для советских детей и детей первых лет перестройки. Он был сдержанным, но не боязливым – может быть, потому что был очень высоким и крепким, намного крупнее и, казалось, взрослее сверстников. Не было в нем и агрессивности, столь обычной среди русских мальчиков. Филипп был сильнее других, но его мама «с ума сходила из-за того, что он никогда не давал сдачи», когда его обижали. Он был уверен, что сможет постоять за себя, и этого ему было достаточно. «Когда ребята устраивали соревнования на велосипедах, Филипп резко срывался с места, быстро оставлял всех позади, но у самой финишной черты, замедлял ход, останавливался и, улыбаясь, смотрел по сторонам. Он получал удовольствие от гонки, знал, что мог прийти первым, но никогда не стремился одержать верх над кем-либо» - вспоминает Люба. К огорчению дедушки, маленький Филипп явно не олицетворял «израильскую военщину».
Отношения деда и внука не сводилась к визитам в праздники и к подаркам, хотя, каждый раз, когда родители забирали Филиппа, Израиль непременно спрашивал у жены: «Ты все ему дала, что он хотел?» Дед и внук дружили, были сильно привязаны друг к другу; им просто было хорошо вместе. Став взрослым, Филипп плакал только однажды — когда дедушка умер в ноябре 2005 года — за девять месяцев до того, как погиб сам Филипп.
В одиннадцать лет Филипп сообщил родителям, что записался в школу, которую сам выбрал. К тому времени отец с матерью уже приучились уважать решения своего самостоятельного мальчика, потому что «они были лишенными скрытых побуждений и продуманными с самых ранних лет». Филипп обладал прекрасными способностями к учебе, но, не бунтуя против авторитетов в принципе, он «не принимал диктат и отказывался слепо следовать чужим указаниям, если не видел в них логики», - как вспоминает один из его учителей. Бесполезно было призывать его что-то выучить, если он не чувствовал, что это ему нужно; он отмахивался и отвечал своим любимым английским выражением «Big deal!» («Подумаешь!»). По-английски Филипп свободно разговаривал и читал. Вообще, все, что он считал достойным внимания, он «прорабатывал» тщательно, до мельчайших деталей - так же, как делал свою работу его дед. Ни тот, ни другой не халтурил и не «срезал углы».
Физически он был просто огромный — метр девяносто ростом и весил 120 кг. В семнадцать лет Филипп выглядел добродушным великаном. Он был исключительно сильным и занимался поднятием тяжестей. Его крупные руки казались неловкими, но только до момента, когда он брался за любимое хобби — сборку миниатюрных моделей танков, автомобилей и самолетов. Тогда пальцы его вдруг приобретали гибкость, руки начинали двигаться с чрезвычайной элегантностью. В течение девяти лет его мама периодически намекала, что, мол, пора уже кончать мучить скрипку, но он отвечал: «А я люблю!». Может быть, говорит Люба, именно уроки музыки и помогли в развитии его исключительной мелкой моторики, разработали пальцы для удивительно аккуратных, точных движений. «Он чинил самые хрупкие предметы, подвязывал тончайшие ниточки, использовал миниатюрные детали, видимые только через лупу. Сосредоточенный и погруженный в работу, он забывал о времени, еде и питье. Занимаясь чем-либо — а он постоянно работал над каким-нибудь проектом — Филипп поразительно напоминал деда».
Он был очень жизнерадостным мальчиком, почти на всех детских фотографиях Филипп смеется. Повзрослев, он оставался веселым и доброжелательным, искренним. Он всегда шутил. Несмотря на свой вес, не был вялым — наоборот, всегда был оживлен и деятелен. Подростком, он стеснялся своего большого тела, хотел как-то спрятать его и, зная, конечно, что это невозможно, старался переключить внимание с себя на то, что он делал. В каждом «проекте» проглядывал его стержень и главное свойство — не просто желание, но внутренняя, ставшая привычкой, потребность отдавать.
Его школьный учитель назвал эту черту «деятельным добром». В его представления не входило понятие быть «достаточно щедрым», и поэтому Филипп сдавал кровь так часто, как это позволяли медицинские предписания: до сих пор, спустя два года после гибели, он получает благодарности, поздравления и приглашения на праздники от «банка крови Израиля». На свой день рождения, чтобы порадовать себя, он делал подарки другим. «Его бескорыстность меня даже иногда раздражала», признался отец Филиппа – Зеев: всему, чем он был занят, Филипп отдавался целиком и самоотдачу тоже довел до совершенства.
В четырнадцать лет он попросил маму купить ему руководство по оказанию первой помощи — и «проглотил» его, как приключенческий роман, хотя Люба купила ему учебник для взрослых, желающих посвятить себя медицине. Однажды, перебирая его детские рисунки, Люба нашла картинку с подписью: «Бабушке и дедушке от Филиппа, 3 с половиной года». Рисунок изображал машину «скорой помощи». Израильская «скорая помощь» — «Маген Давид Адом», МаДА — стала его первым местом работы, после того как в пятнадцать лет он прошел специальный курс подготовки для волонтеров.
С первого дня он поставил себе целью стать профессионалом. Исполняя рутинные поручения, он учился у опытных медработников, которые все, как один, говорят: «Взрослый с лицом ребенка, на удивление зрелый и добросовестный. Надежный на сто процентов». «В точности, как его дед, — прибавляет Люба. — А дед был кремень».
***В кремень Израиль Муско превратился во время Катастрофы, которая навсегда осталась его незаживающей раной, даже в самые счастливые минуты, даже в Израиле. В последние годы жизни он начинал утро с того, что ставил чудом раздобытую пластинку, где сквозь треск пробивались слова еврейских песен на идиш, которые до войны исполняла его сестра в виленской оперетте. Старик все вслушивался в молодой голос, пробившийся к нему после стольких лет молчания. Что означало молчание, он как никто понимал: все, кого Израиль Муско знал в еврейском Вильно, были расстреляны, задушены газом, заморены голодом. Не осталось ни единой живой души, с кем он мог бы разделить прошлое, никто не мог сказать ему что-либо лично значимое о его потерянном мире. И вот, он каждое утро слушал старые записи, надеясь, может быть, что в еврейской мелодии, в словах песен сестры ему удастся уловить нечто самое главное, не уместившееся в безмолвии братских могил.
Неужели своей мучительной тоской Израиль Муско высек в сознании внука болезненный, пульсирующий рубец, не дающий покоя, пока не понята суть того, что случилось в прошлом и чего требует будущее?
Филипп знал, как жили евреи в предвоенной Европе. В доме было много книг, посвященных Холокосту и, по словам матери, Филипп читал и перечитывал их, пока они начинали рассыпаться на отдельные страницы. И уже не из книг, еще больше он понимал, глядя, как дед десятки раз носил на реставрацию в фотомастерскую единственную уцелевшую фотографию своего брата Якова, бережно сохраняя крупицы воспоминаний. Вместе с Израилем Муско Филипп жил под сенью Катастрофы; в ее истории он должен был определить свое место. Чтобы своими глазами увидать, как погиб дедушкин мир диаспоры, оплакать разрушенную жизнь и начать строить свою, он поехал с группой волонтеров МаДА на две недели в Польшу.
Его первая встреча со смертью произошла в Освенциме. Вернувшись, Филипп почти не рассказывал о том, что увидел там. Когда убитые безымянны, их имена можно почтить только молчанием, и в этом молчании, должно быть, крылось нечто большее, чем боязнь избитости разговоров о трагедии превращенного в рутину убийства. В Освенциме, где мир его деда был сожжен дотла, Филипп объявил личную войну смерти и не хотел отдавать дань врагу, описывая час его торжества. Обретенный опыт помог ему выделить главное и подсказал, что следует делать: бороться с насилием через утверждение жизни.
Добровольческая работа в «МаДА» приобрела новый смысл. Он окончил курсы первой помощи в кардиологии, педиатрии, реанимации, травматологии. После его гибели мать нашла все его дипломы и удостоверения — «раз в 30, если не в 40 больше, чем я получила за всю жизнь». Он читал всю медицинскую литературу, которую мог найти; тут-то и пригодилось его превосходное знание английского языка. Он был в восторге, когда родители купили ему стетоскоп, лучший, какой смогли достать. “Филипп «пропадал на «скорой» сутками. Он иногда вставал в 5 утра… Мы его не видели по 24, по 36 часов»,-- вспоминает его мама, а, по словам отца, он «просто себя не отделял от своего дела».
Он практически не вылезал из униформы MaДA, даже когда ходил в школу. Там он побил все рекорды прогулов: что было делать, если расписание уроков совпадало с его рабочим расписанием, длинными и частыми сменами днем и ночью. Он был слишком занят для мальчишеского озорства, обычных подростковых «фокусов», и «теперь, задним числом, мне кажется, что он как будто торопился успеть, словно бы зная, как мало ему отмерено времени», - говорит его преподаватель иврита. И добавляет: «Его короткая жизнь, столь трагически оборвавшаяся, напоминает вектор, направленный в одну точку».
Учеба ему была важна лишь постольку, поскольку служила «единственной цели, ради которой жил Филипп», — рассказывает фельдшер службы неотложной помощи Ривка, с которой он работал бок о бок с пятнадцати лет. «Он всегда смеялся», этот вдумчивый и упорный мальчик, с ласковой улыбкой вспоминает она; «единственный раз, когда он пришел нервный, — после смерти дедушки». Ривка вспоминает самый радостный момент в жизни Филиппа — когда он впервые самостоятельно перерезал пуповину у новорожденного: при появлении новой жизни «у него на лице было написано такое счастье!»
Не оставляя работы в «МаДА», Филипп поступил волонтером в одно из подразделений Гражданской Обороны, где использовал накопленный медицинский опыт при оказании неотложной помощи при авариях на автодорогах. В восемнадцать он получил право носить оружие. Как-то он за одну неделю раскрыл тайник для хранения наркотиков, обнаружил подпольный оружейный склад и принял участие в аресте подозреваемого террориста. Родители узнали об этом от начальника его подразделения лишь спустя несколько лет. Филипп обо всем, что уже сделал, отзывался привычным «Big deal!»
***Его должны были призвать в армию, и Филипп мечтал попасть в элитные десантные части, но не был взят в боевые войска из-за веса. Тогда он за четыре месяца скинул 24 кг, загубив себе желчный пузырь и попав в больницу. Когда он открыл глаза после операции, сестра спросила его, как он себя чувствует: «Я так себя чувствую, что лучше бы я себя вообще не чувствовал», — ответил Филипп. А через четыре дня он вновь явился на призывной пункт и добился распределения на армейские курсы парамедиков.
В армии парамедиков обучают умению принимать незамедлительные решения и оказывать первую хирургическую помощь, когда на линии огня нет врача. Во время интенсивных тренировок они работают с компьютеризованными манекенами, отрабатывая на них реанимацию и другие срочные операции. Компьютер реагирует на малейшую ошибку: одно неверное движение, и «пациент» считается «мертвым». Израиль Муско очень одобрил бы такое требование безупречной точности.
Когда Филипп попал в 101-ю Десантную Бригаду парамедиком, он, по словам коллег, «стоил нескольких врачей». Он был истинным «мур'ал-ом», что на армейском жаргоне означает, что он любил свою работу до безумия. Для него не было второстепенных деталей, когда речь шла о спасении раненых в боевых условиях: он знал в мельчайших подробностях историю каждого израильского солдата, получавшего помощь под огнем или эвакуированного с поля боя. Филипп продолжал постоянно учиться, потому что «просто не мог позволить себе не знать», как действовать в каждой конкретной ситуации, - говорят его друзья из медперсонала, которые дали ему прозвище «энциклопедия». На него полагались как на талантливого диагноста, способного быстро определить характер ранения. Внушали доверие его уверенность и бесстрашие в лечении самых редких случаев: «пациент чувствовал, что он в надежных руках». «Он просто знал, что он делает, - говорили его коллеги. – Мы спорили между собой, кто пойдет в команде вместе с Филиппом… Он был личностью».
Во время антитеррористических операций в Рамалле и Шхеме он не соглашался ждать, пока раненых эвакуируют, и приступал к лечению прямо на месте, в самых опасных точках. Он не прошел боевую подготовку и мог оставаться в тылу, но, по словам бригадного врача, под чьим началом Филипп прослужил почти два года, никакая сила не могла удержать его вдали от линии фронта. Летом 2006 года, когда ракеты Хизбаллы обрушились на жилые районы Хайфы и других городов северного Израиля, он находился в части, дислоцированной на границе, и засыпáл командиров просьбами отправить его вместе с десантниками в Ливан. На просьбы следовал неизменный отказ. Филипп не отступал, пока не добился своего.
На месте бывшего концлагеря Освенцим он решил вступить в борьбу со смертью, унаследовав от деда сознание неизбежности выбора — в том числе и выбора врага. Филипп выступил против него в Ливане уже вооруженный немалыми знаниями и опытом военно-медицинского работника. Дальнейшие победы виделись ему в профессиональной работе врача, но война Израиля Муско против Холокоста приняла форму борьбы с террором — и Филипп оставался радом с дедом.
Неужели старый мастер и старый солдат передал своему внуку знание, как проводить линию своей жизни по линии огня? Филипп лечил раненых — заботливый, преданный своему делу и внимательный к мельчайшим деталям, как его дед во время работы, — только на передовой. Юный ремесленник работал молча, низко склоняясь и полностью сконцентрировавшись, держа скальпель в огромной умелой руке, как держит резец гравер… Tолько под его рукой была не металлическая поверхность, а окровавленная человеческая плоть.
Когда Филипп в третий раз добровольно уходил в Ливан, его мама сказала ему: «Дедушка участвовал в трех больших наступлениях Красной Армии, и каждый раз это была бойня: солдат не щадили, и в списки погибших не попадали только раненые. Дед был ранен три раза и уцелел. Так что не бойся». Люба так верила в силу неразрывной связи своего отца и своего сына...
«Если из меня не выйдет футболиста, стану раввином», — заявил однажды восьмилетний Филипп. Подумав, он решил, что просто будет соблюдать религиозные законы — когда женится. Пока же его вполне устраивала высшая оценка по Талмуду и сознание того, что он — еврей. Родные не ожидали вдруг услышать в конце его полной юмора речи на прощальном школьном вечере «Если я пойду и долиною смертной тени»… Дальше в псалме: “«не убоюсь зла, потому что Ты со мною», но Филипп перефразировал: “אני לא מפחד" («я не боюсь»). В семнадцать лет он словно предвидел, что его ждет, и спокойно сообщал, что готов.
Казалось, он действительно не боялся, когда оперировал раненых под пулями, отмахиваясь от смерти своей знаменитой присказкой - “big deal”. Товарищи смеялись на его способностью мгновенно засыпать во время десятиминутных привалов и оглушительным храпом нарушать указания о мерах предосторожности. Он сам посмеивался над собой, говоря, что похудел на девять килограммов за первые девять дней войны, которая, оказывается, идет на пользу его здоровью. Филипп был действительно «большой человек во всех смыслах слова: большой ростом, большой душой, большой своими способностями и большой своей смертью».
«Кто может взять из жизни такого огромного? – думала Ривка, его старший товарищ по MaДA. – Ведь для того, чтобы его забрать, потребуется, как минимум, целый взвод ангелов смерти!» Уходя на войну, Филипп не отдавал жизнь на милость своего заклятого врага; наоборот, его выбор означал, что он сам диктует условия. Как и его отец, который ошеломил командира части во время визита соболезнования в дом Муско, попросившись добровольцем в Ливан через четыре дня после гибели сына. Как и Катя, его младшая сестра—теперь единственный ребенок в семье: закончив школу, она пошла служить в ту же 101 Десантную Бригаду. Как и мама Филиппа, сказавшая — сквозь боль, способную, кажется, сдвинуть земные пласты, — что ее сын не мог выбрать лучшей смерти. В ее глазах, выбор Филиппа исполнен глубочайшего смысла, лишающего смерть каких бы то ни было прав.
«Вы не представляете, насколько талантлив ваш сын, — сказал в десятом классе его родителям учитель химии. — Его ум принадлежит не только ему, а всему народу Израиля». Ум, профессиональные знания, отпущенное ему время, душевные и телесные силы — Филипп отдал всё без остатка. Выражение "מסירות נפש", жертвенная преданность души, лучше всего описывает главную линию его жизни, от которой он не отступил ни на шаг.
Еврейская традиция придает особое значение имени. Его смысл — в связи между поколениями, и его значимость определяется тем, что человек оставил после себя в этом мире. Своему наследию Филипп был обязан знанием, что жизнь не начинается с рождения и, став частью бесконечного повествования, не обрывается. Его строчка, безупречной линией высеченная на скрижали нашей истории, получилась прекрасной. Она оставила неизгладимый след — дань деду и его имени — Израиль.
P.S. Я глубоко признательна моим друзьям Марку Соферу и д‑ру Джеффри Вулфу за их вдумчивые замечания по поводу этой статьи. Огромное спасибо Александру Колотову и Татьяне Себастян (Russian Jewish Community Foundation, Бостон) за перевод с английского.