Об антисемитизме и его причинах

Предлагаемая работа посвящена анализу особенностей и причин антисемитизма. В первой главе дается обзор основных существующих теорий причин антисемитизма. Вторая глава посвящена важнейшим особенностям антисемитизма, которые характерны для него как для уникального явления. В третьей главе, на основании материала второй, рассматриваются причинно-следственные механизмы, обуславливающие возникновение и развитие антисемитизма. Более подробно структура работы отражена в оглавлении.

Систематические изложения истории антисемитизма можно найти в цитируемой литературе. В данной работе материал истории антисемитизма затрагивается весьма кратко и отрывочно, лишь постольку, поскольку это необходимо для иллюстрации изложения. В связи с этим в работе широко используются сноски, которые многофункциональны и могут представлять собой справки, комментарии, исторические подробности, ссылки. Сознавая, что сноски испытывают терпение читателя, автор сожалеет об их многочисленности, но не видит приемлемого способа ее избежать. Включение материала сносок в основной текст нарушило бы связность изложения, а исключить их означало бы опустить примечания, представляющиеся необходимыми или существенными.

При выборе исторических примеров относительно большое внимание уделяется антисемитизму грекоримской эпохи, по следующим причинам: во-первых, античный антисемитизм, уступая антисемитизму средних веков и нового времени по интенсивности, в то же время по ряду характеристик ближе сегодняшнему дню, чем традиционно-христианский антисемитизм; во-вторых, рассмотрение античной разновидности антисемитизма полезно для выявления стоящих за ним исторически инвариантных факторов.

Автор благодарен редактору Б Левиту за помощь в работе над формой изложения и содержанием статьи.

Глава 1. Краткий обзор объяснений антисемитизма

§0. Попытки классификации

Существующие объяснения причин антисемитизма почти столь же разнообразны и непохожи друг на друга, сколь и обвинения, которые антисемиты предъявляют евреям. Как писал С. Лурье в своей книге «Антисемитизм в древнем мире»1, «чуть ли не каждый исследователь выдвинул особое объяснение происхождения антисемитизма: одни видят причину антисемитизма в том, что евреи выше окружающей их среды и потому вызывали зависть соседей, это – народ бескорыстных идеалистов и апостолов (М. Фридлендер), другие, наоборот, в том, что евреи в нравственном отношении ниже окружающей их среды – они корыстолюбивы и кровожадны (Ф. Штегелин), это – народ ростовщиков (В. Зомбарт); для одних – все дело в том, что евреи проникнуты партикуляризмом, они отделяют себя китайской стеной от окружающих (Э. Шюрер), другие, наоборот, видят историческую ошибку еврейства в том, что оно слишком охотно проникалось чужой культурой (И. Фрейденталь); одни пытаются делить еврейство древности на два обособленных и враждующих между собой течения и считают, что только одно из этих течений – узко-националистическое – породило антисемитизм (А. Бертолет), другие, наоборот, видят в еврействе древности одну тесно-сплоченную семью и объясняют антисемитизм именно этой сплоченностью (Т. Моммзен); одни видят причину антисемитизма в необыкновенном своеобразии и иррациональности еврейского национального характера (Эд. Мейер), другие, наоборот, объясняют антисемитизм более или менее случайными причинами временного характера – религиозными, экономическими, политическими и т. д. – и считают, что еврейского народа не существует, а есть только граждане различных национальностей, исповедующие иудейскую религию (Т. Рейнак)». Этот список не является исчерпывающим, и в то же время для наших целей он избыточен, поскольку включает объяснения причин антисемитизма, исходящие от самих антисемитов, а такие объяснения в данной работе не рассматриваются.2

Среди объяснений антисемитизма можно выделить две группы.3 В первую группу входят теории, связывающие антисемитизм с какими-либо «сущностными», в основном не зависящими от места и времени признаками евреев – с какими-либо из их, как пишет П. Шефер4, «уникальных религиозных, культурных и социальных характеристик». Во вторую группу входят объяснения антисемитизма через привходящие, не связанные с какими-либо имманентными характеристиками иудаизма и евреев факторы, такие как политическая или экономическая конъюнктура (т. е. объяснения тем, что Лурье называет «более или менее случайными причинами временного характера»). Tакие теории, по выражению из книги Д. Прагера и р. Дж. Телушкина «Почему именно евреи? Причина антисемитизма»5, деиудаизируют антисемитизм. Следуя терминологии Х. Хоффманна,6 мы будем называть теории первой группы субстанциальными, а теории второй группы функциональными.7

Приведенная классификация полезна, хотя она едва ли исчерпывает существующие подходы. Например, распространенный взгляд на антисемитизм как на закоренелый предрассудок незапамятно древнего и потому темного происхождения, передающийся из поколения в поколение наподобие представлений о ведьмах и необходимости охоты на них, по-видимому, не подпадает ни под одно из приведенных определений. Неудовлетворенность существующими теориями и ощущение бесперспективности привели также к подходу, который можно назвать агностикоэмпирическим, когда по существу происходит отказ от поиска причин антисемитизма; вместо этого исследуются его характерные особенности, на основе чего, например, предлагаются уточнения определения антисемитизма (напр. Г. Ленгмюр, «К определению антисемитизма», где, в частности, утверждается различие между антисемитизмом и «антииудаизмом»8) или приводится некоторая эмпирическая схема, как то аналогия антисемитизма с вирусной инфекцией.9

«Функционализм» является порождением светски-общегуманистического, интернационалистического мировоззрения – или такого его варианта, при котором во главу угла ставятся «объективные» политические и экономические интересы общественных групп, а религиозные и национальные различия как таковые считаются вторичными и по большому счету несущественными. Функциональным теориям несвойственно признавать уникальность, устойчивость на протяжении истории и «народность» антисемитизма. Вопрос, почему борьба политических и экономических интересов всегда «бьет в одни ворота», т. е. оборачивачивается против одних и тех же евреев, не получает при функциональном подходе удовлетворительного решения.

Однако и «субстанциализм» чреват трудноразрешимыми проблемами. П. Шефер пишет о «хорошо известной ловушке» субстанциального подхода: если причиной антисемитизма являются какие-то существенные характеристики евреев, то напрашивается вывод, что евреи «сами виноваты»10. K этому можно добавить, что если эти уникальные качества евреев, неприемлемые для антисемитов, положительны или нейтральны, то получается, что, наоборот, среди неевреев распространена некая устойчивая, передающаяся из поколения в поколение порочность, из-за которой они склонны ненавидеть евреев именно за эти качества. Но главной трудностью является не это: допустим даже, что, действительно, или «евреи виноваты», или неевреи склонны видеть еврейские достоинства в черном цвете. Возникает вопрос, если такие-то и такие-то еврейские качества (справедливо или несправедливо) не нравятся неевреям и являются причиной антисемитизма, то почему антисемиты не могут недвусмысленно указать на эти качества в обоснование своей позиции (ведь вряд ли следует предполагать, что антисемиты втайне сознают, что ненавидят евреев за те качества, за которые их следует любить, и потому темнят и не высказывают истинной причины своего отношения к евреям). Между тем большинство обвинений, предъявлявшихся антисемитами евреям, либо химеричны и фантастичны, либо противоречивы (см. гл. 2).

В следующих параграфах мы вкратце рассмотрим основные существующие объяснения антисемитизма, начиная с функциональных (§1) и затем в порядке «возрастания субстанциальности».

§1. Объяснения политической или экономической конъюнктурой

Можно уверенно утверждать, что популярная в XIX и первой половине XX века «экономическая теория» антисемитизма сегодня не заслуживает серьезного рассмотрения. Эта теория проистекала из антисемитских представлений о евреях как о торгашах, ростовщиках и эксплуататорах, a в «либеральном», апологетическом варианте она утверждала, что евреи были вынуждены выступать в этих неблаговидных ролях из-за преследований и ограничений на роды занятий и что их особые способности к коммерции вызывали зависть и недовольство. Между тем на протяжении истории евреи не имели сколь-нибудь постоянного и определенного «экономического лица». Внимание общества к тем или иным видам экономической деятельности евреев определялось исключительно текущими взглядами на «хорошие» и «плохие» роды занятий, при этом «недостойные» виды заработка объявлялись еврейскими и представления об особой приверженности к ним евреев проецировались на все времена. Так, в XIX веке причиной античного антисемитизма объявлялась еврейская коммерция и ростовщичество; между тем в писаниях античных антисемитов такие обвинения не звучат вовсе, хотя среди занятий евреев тогдашней диаспоры были как торговля, так и банковское дело. Как пишет С. Лурье (op. cit., с. 41 сл.), «пока в европейской науке господствововало феодально-аристократическое направление и торговля считалась позорным делом, никто не сомневался в том, что евреи древности были нацией торговцев par excellence. Но tempora mutantur» [времена меняются], и «когда занятие торговлей стало рассматриваться как самое распрепочетное и патриотическое дело», немецкий экономист «В. Зомбарт выступает со взглядом, согласно которому евреи древности... не занимались столь благородным делом, как торговля», а «были сплошь ростовщиками» – взгляд, как показывает Лурье (с. 27–46 и далее), не имеющий ни малейших оснований в источниках.

Если «экономическая теория» к настоящему времени практически утратила значение как не выдерживающая критики, то «политическое» объяснение антисемитизма все еще имеет хождение. Согласно этой теории, антисемитизм есть следствие политических конъюнктур, при которых определенным общественным группам или правительствам становятся выгодны враждебные действия в отношении евреев и разжигание антиеврейских настроений.

Типичным «подтверждением» политической теории является жесточайший еврейский погром 38 года н. э. в Александрии, описанный в трудах Филона Александрийского.11 Согласно Филону, римский префект Египта Авиллий Флакк, при императоре Тиберии управлявший провинцией разумно и справедливо, по воцарении Калигулы впал в немилость, лишился влиятельных сторонников при дворе и имел основания опасаться не только за свой пост, но и за личную безопасность. Чтобы не остаться без всякой поддержки, он склонился на сторону греческих популистских кругов в Александрии, возглавляемых ярыми антисемитами. По наущению последних он провел ряд антиеврейских мер и содействовал или попустительствовал осквернению синагог. Накалившиеся антисемитские страсти и привели к погрому, которому Флакк не чинил никаких препятствий. Таким образом, налицо политические мотивы: утративший поддержку Рима Флакк разыгрывает местную антисемитскую карту, а антисемитизм склонившей его к тому греческой «патриотической партии» якобы объясняется лояльностью еврейской общины к ненавистной римской власти.

Политические соображения здесь бесспорно имели место, хотя вряд ли можно всерьез говорить о лояльности евреев Калигуле, распорядившемуся установить свои статуи в синагогах и требовавшему от евреев ввести его культ; что же касается греческих «патриотов» Александрии, то они не боролись против Рима, а конкурировали с евреями за римскую благосклонность (в частности, обыгрывая отказ евреев ввести культ Калигулы). Но главное – это то, что Флакк и греческие «патриоты» действительно разыгрывали антисемитскую карту, но не изготовили ее; она всегда была под рукой, в виде махрового общественного антисемитизма, как традиционного12 и литературного13, так и «простонародного» и бытового14.

Политические мотивы правительств, рациональные (перенаправление на евреев общественного недовольства, использование их как «козлов отпущения», ставка на культурно-религиозную униформизацию) или иррациональные (религиозные предубеждения монарха, параноидальный поиск врагов), справедливо приводятся для объяснения вспышек антисемитизма, но не имеют никакого отношения к его причинам. Открытый анитемитизм властей (светских или духовных) разнуздывает и «вдохновляет» антисемитизм общественный, придавая ему ореол легитимности, но не создает его. Антиеврейские меры последних лет жизни Сталина привели к вспышке общественного антисемитизма потому, что советский запрет на еврейскую тему оказался фактически снят. К тому же эффекту привела отмена цензуры при горбачевской перестройке, проводившейся отнюдь не антисемитами. Погромы времен Александра III и Николая II несомненно стали возможны благодаря антисемитской политике тогдашних правительств, но движущий этими погромами общественный антисемитизм был подготовлен задолго до того и проявлялся в общественной же пропаганде и литературе (см. напр. сноску 63). Рост антисемитизма в Германии и Франции XIX века был чисто общественным явлением; если он и имел отношение к политике властей, то лишь как отрицательная реакция на проводимую ими эмансипацию евреев. Наконец, средневековые монархи и папы, как правило, пытались пресечь (с большим или меньшим успехом) такие проявления народного антисемитизма, как наветы о ритуальном убийстве15, осквернении гостии и отравлении колодцев (см. §1 гл. 2). Как пишет Лурье в своем анализе политической теории (op. cit., с. 8, 58), правительства либо «послушно плелись в хвосте народного антисетизма», либо противодействовали ему.16

§2. Взгляд на антисемитизм как на разновидность ксенофобии

Если политические и экономические объяснения антисемитизма «деиудаизируют» его радикально, отрицая его какую-либо исторически значимую связь с еврейской национальной, культурной или религиозной общностъю, то взгляд на антисемитизм как на разновидность ксенофобии (в форме «этнических предрассудков», расизма и т. п.) значение этой общности признает, но рассматривает ее лишь как частный случай общности иноплеменников или вообще «чужаков». Этот подход сравнительно нов и отражает негативную реакцию на расовые и националистические теории XIX-XX веков, приведшую к развитию идей интернационализма, уважения к иным культурам и т. п. Эмпирическим материалом для этого подхода является деятельность и идеология различных правоэкстремистских партий и группировок,17 антисемитизм которых часто не выделяется явно на фоне отрицательного отношения к иноплеменникам и всяким «меньшинствам» вообще, а также наблюдения за рядом проявлений антисемитизма, не специфичных для неприязни именно к евреям (таким, как раздражение еврейской внешностью и еврейским акцентом, обвинение евреев в «торгашестве», нелояльности к стране проживания и т. д. и т. д.).18

Очевидно, антисемитизм включает в себя представление о еврее как о «чужаке» (греч. xenos) и потому ксенофобичен, т. е. может находить выражение в ряде эмоций и клише, характерных для ксенофобии вообще. Однако, как замечают и показывают Прагер и Телушкин (op. cit., с. 17–20), ни один из «других» видов ксенофобии не достигал той степени универсальности, глубины и постоянства, которой отличается антисемитизм. К этому можно добавить, что антисемитизм уникален своей обсессивностью (навязчивостью идеи)19, чудовищностью20 и мистической универсальностью21 предъявляемых евреям обвинений, а также парадоксальным совмещением представления о евреях как о низшей расе или нации22 с представлением об их необычайном могуществе 23 и уме. Между тем не стоит пытаться вообразить, скажем, расиста, толкующего о всемирном заговоре негров и их фактическом господстве над белой расой. Таким образом, попытки свести антисемитизм к разновидности ксенофобии или расизма игнорируют его существенные и уникальные характеристики, засвидетельствованные на протяжении всей его истории. Антисемитизм есть явление sui generis – «единственное в своем роде»24.

§3. Обьяснения «враждебностью евреев нееврейским религиям и (или) культурам» или «еврейским партикуляризмом»

С. Лурье (op. cit.) убедительно показывает, что как экомические и политические соображения, так и ссылки на враждебность евреев чужим религиям, их якобы чуждость иным культурам и «китайскую стену партикуляризма», которой они будто бы отгораживают себя от окружающих, не объясняют антисемитизм. Действительно, отрицание иудаизмом других религий всегда на практике было слишком мирным, чтобы его можно было считать причиной антисемитизма. Далее, полномасштабное восприятие евреями культур стран проживания (как пассивное, так и активное) хорошо известно не только по новому времени, но и по античной эпохе. Это не позволяет говорить ни о какой «китайской стене». Наконец, «еврейский партикуляризм», какое бы точное значение этому термину не придавалось, не может считаться причиной антисемитизма потому, что рост антисемитизма всегда наблюдался при усилении не партикуляристских, а, наоборот, ассимиляционистских тенденций среди евреев.25

§4. Теория Лурье

Сам Лурье (op. cit.) объясняет антисемитизм свойством еврейского народа сохранять, при отсутствии общего языка и территории, национальную общность, образовывать «национально-государственный организм» (с. 8), и вытекающими отсюда их особеностями, такими как сплоченность и взаимопомощь, упорство и целеустремленность, поддержка дружественных политических сил страны проживания (с. 120), ассимиляция «лишь до известной границы», «национально-патриотическое чувство» (с. 118). Это свойство евреев и указываемые Лурье их общественные и нравственные императивы, обусловленные этим свойством, мы будем в этом параграфе называть фактором Лурье.

Строго говоря, Лурье предлагает свое объяснение лишь для антисемитизма грекоримской эпохи, которому посвящена его книга. Однако в начале своей работы он отмечает, что «причины, вызывающие антисемитизм в древности и ныне – одни и те же. В этом мы убедимся из изолированного изучения обоих рядов явлений...»; в то же время «в древнем мире общественные отношения значительно проще, и самый антисемитизм еще только появляется. Поэтому и установить причины античного антисемитизма должно быть легче и проще, чем причины нынешнего, и наоборот, следует ожидать, что, установив эти причины, нам будет легче разобраться и в причинах современного антисемитизма» (с. 16).

Взгляд Лурье на причины антисемитизма заслуживает подробного цитирования.

«Kак я уже сказал, я определенно примыкаю к той группе ученых, которые, исходя хотя бы из одного того, что везде, где только ни появляются евреи, вспыхивает и антисемитизм, делают вывод, что антисемитизм возник не вследствие каких-либо временных или случайных причин, а вследствие тех или иных свойств, постоянно соприсущих еврейскому народу...» (с. 7).

«Постоянной причиной, вызывавщей антисемитизм, по нашему мнению, была та особенность еврейского народа, вследствие которой он, не имея ни своей территории, ни своего языка и будучи разбросанным по всему миру, тем не менее (принимая живейшее участие в жизни новой родины и отнюдь ни от кого не обособляясь) оставался национально-государственным организмом. Действительно, всякого рода ‘конституции’ и ‘законодательства’ – только внешнее закрепление ряда явлений чисто-психологических, и не эти ‘клочки бумаги’ определяют наличность национальности и государства, а ряд чисто-психологических социально-нравственных переживаний. А эти переживания налицо у евреев не в меньшей, а в большей степени, чем у народов, обладающих своим языком и своей территорией; эта особенность евреев, как мы увидим, удовлетворительно объясняется своеобразием древней истории евреев. Однако, эта особенность осталась непонятой не только ‘хозяевами’ евреев, но и учеными исследователями из среды самого еврейства. ...Фрейденталь готов считать основой национальной самобытности – язык <ссылка>, ...Р. Г. Леви <ссылка> категорически заявляет, что нет еврейкого народа, а есть только граждане различных государств, исповедующие Моисеев закон (“как нет ни ‘католического народа’, ни ‘протестантского народа’, так нет и ‘еврейского народа’”)... Точно так же для не-еврееев этот факт остался непонятным: любопытно, что, напр., Блудау характеризует чувство, связывающее евреев разных стран, как ‘земляческое’ (landsmannschaftliche). А между тем, те психологические переживания, которые налицо у каждого нравственно-здорового еврея, могут быть охарактеризованы только как государственно-национальные» (с. 8–9).

«Естественно, что не-евреи не могли ни понять, ни признать этого факта. Если язык и территория – conditio sine qua non [необходимое условие] всякого национального чувства, то свое еврейское национально-государственное чувство у живших внутри эллинского общества евреев диаспоры должно было представляться им как преступность, как нравственное вырождение. ...» (с. 10, разрядка Лурье).

Резюмируя отношение нееврейского населения к анализируемым им характеристикам евреев, Лурье пишет:

«И к этим особенностям еврейской морали националистически настроенные граждане античных государств не могли относиться равнодушно. Эти особенности евреев вызывали у них недоверие и страх; имеющее оборонительный характер еврейское сплочение превращается в глазах ‘хозяев’ в объявивший войну всему миру всесильный кагал» (с. 120, разрядка Лурье).26

Объяснение Лурье можно понимать двояко. С одной стороны, автор указывает на фактор Лурье как на самостоятельную и непосредственную причину антисемитизма, поскольку этот фактор представляется неевреям «как преступность, как нравственное вырождение» (см. цитату выше). При таком понимании фактор Лурье – рационально осознаваемый антисемитом подлинный предмет его недовольства евреями. С другой стороны, указываемая Лурье особенность евреев «осталась непонятой не только ‘хозяевами’ евреев, но и учеными исследователями из среды самого еврейства»; она вызывает у неевреев «недоверие и страх». Это приводит к интерпретации, согласно которой сам по себе фактор Лурье не получает решительной оценки у неевреев – или во всяком случае не является в их суждении предметом, достаточным для формирования антисемитских взглядов – но (иррационально) вызываемые им чувства недоверия, отчуждения и страха приводят к антисемитизму.

В первом понимании теория Лурье критически уязвима к уже упоминавшемуся возражению: если бы фактор Лурье в представлении антисемитов был столь предосудителен и «преступен», что составлял достаточное основание для их отношения и чувств к евреям, то антисемиты и указывали бы на него прямо и недвусмысленно как на подлинную вину евреев, а не хоронили бы этот фактор под нагромождением химерических и противоречивых обвинений, а то и вовсе «забывали» о нем. В действительности фактор Лурье был в античном обществе хорошо известен, но отношение к нему было разным. У ряда авторов, начиная с Гекатея из Абдер, мы находим положительный отклик на тенденцию евреев следовать национальным традициям и «законам предков»; не случайно Иосиф Флавий, обращавшийся в основном к нееврейскому читателю, с гордостью пишет об этой особенности евреев27. Страбон пишет о допущении автономии еврейских общин властями Египта и области Kирены с неодобрением, следуя ксенофобической традиции спартанского образца; однако, несмотря на явно антисемитские интонации, у него и речи нет об отношении к сохранению евреями диаспоры национальной общности как к преступности и нравственному вырождению.28 У практических же политиков фактор Лурье вызывал чаще положительное, чем отрицательное отношение, так как он позволял, путем предоставления еврейским общинам религиозной и определенной административной автономии в обмен на некоторые гражданско-правовые ограничения, обеспечить достаточную лояльность евреев и общую политическую стабильность.29

Все эти факты и обстоятельства, наряду с другими подобными им, были, разумеется, хорошо известны Лурье, и многие из них являются предметом внимательного анализа в его книге. Это позволяет считать его замечание о том, что «еврейское национально-государственное чувство у... евреев диаспоры должно было представляться [неевреям] как преступность, как нравственное вырождение», неудачей изложения и заключить, что он подразумевал второе понимание своей теории, согласно которому фактор Лурье сам по себе не может быть достаточным предметом антисемитских претензий, но способен вызывать у неевреев иррациональные «недоверие и страх», которые, в свою очередь, являются причиной антисемитизма (нечто наподобие, скажем, человека без тени у Шамиссо30: само по себе заключения об опасности сделать не позволяет, но внушает неясные опасения, переходящие во враждебность).

Kак мы увидим в дальнейшем (гл. 3), антисемитизм действительно формируется на основе фобического мистифицирования (выражение П. Шефера, op. cit., с. 206) представлений о евреях, проистекающего из иррационального страха перед ними как общностью. Однако нет оснований считать, что это явление вызывается исключительно или в первую очередь фактором Лурье, отражающим лишь один из аспектов еврейской идентификации.31

Общеизвестно, что в эпоху традиционного христианства не национальный, а религиозный аспект принадлежности к еврейству был основным «раздражающим фактором». Но он имел огромное значение и в античную эпоху. Лурье справедливо указывает, что само по себе «своеобразие еврейской религии не могло, при веротерпимости эллинистического общества, служить причиной антисемитизма» (с. 20) и приводит ряд примеров, подтверждающих, что «евреи сплошь и рядом делали все возможное, чтобы избежать обострения религиозного антисемитизма» (с. 16–18). Беда, однако, в том, что все эти усилия и компромиссы, действительно уменьшая рационально-сознательную враждебность к иудаизму, приводили к еще большему непониманию его, порождая те самые недоверие и страх, которые Лурье связывает исключительно с фактором Лурье. Если, например, евреи не принимали участия в нееврейской трапезе из-за некошерности пищи, то такая черта иудаизма, конечно, не вызывала восторга и рассматривалась как варварски-ксенофобическая, но и не приводила в тупик, ибо ограничения такого рода наблюдались и у других народов. Если же евреи, ради «дружбы и сотрудничества», приходили на нееврейскую свадьбу, но со своей пищей; если еврейский мореплаватель вместе со всеми посвящал дар богу за спасение на море, но в посвятительной надписи не указывал, какому именно богу (дабы оставалась формальная возможность избежать нарушения заповеди, считая, что «бог» – это Бог), – то это должно было вызывать недоумение, подозрение и недоверие. Наконец, говоря о религиозном аспекте, следует иметь в виду не столько его положительную (выполнение традиционных предписаний и запретов), сколько отрицательную составляющую: отказ принять чужую религию, в основе которого лежит невозможность принять чужую религию и при этом остаться евреем. Среди евреев было немало «вольнодумцев», пренебрегавших ритуалами включая даже обрезание (об этом с негодованием пишет Филон Александрийский), но большинство из них не принимало чужих культов, подобно тому как большинство еврейских «вольнодумцев» и даже атеистов христианской эпохи не принимало крещения. Этот факт нельзя объяснить как чисто национальную традицию или только способ сохранить национальную общность, ибо другие народы меняли религии (некоторые не по одному разу) и этой общности не теряли (но при этом они переставали, по знаменитой формуле Аристотеля, быть тем, чем они были).

Впрочем, вся совокупность особенностей евреев шире фактора Лурье не только благодаря чисто религиозному аспекту, но обсуждение этого увело бы нас слишком далеко. Резюмируя, можно утверждать: «недоверие и страх», о которых пишет Лурье, вызываются еврейской идентификацией вообще; выделение из нее фактора Лурье методологически полезно и объясняет ряд явлений,32 но все же искусственно и не дает удовлетворительного объяснения антисемитизма.

§5. Иудаизм и религиозно-просветительская миссия евреев как причина антисемитизма

Это объяснение можно найти уже у Иосифа Флавия. Указывая на приоритет египтян в измышлении наветов на евреев, он пишет (Против Апиона, I, 224 с.): «У них было много причин для ненависти и зависти. Первоначально это было то, что наши предки управляли их страной и впоследствии вновь процветали, вернувшись на родину. Далее, их противоположность нам вызывала в них глубокую враждебность, так как наше богопочитание настолько отличается от их установлений, насколько природа Бога отстоит от неразумных животных. Ибо этих последних они почитают за богов, согласно обычаю своих предков... Будучи людьми пустыми и лишенными всякого здравого соображения, издревле усвоившие ложные предтавления о богах, они были неспособны перенять возвышенность нашей религии и, видя, как многие нами восхищаются, прониклись завистью.»

М. Фридлендер в своей книге «Еврейство в дохристианском греческом мире» называл еврейскую диаспору грекоримской эпохи «общиной апостолов» и связывал древний антисемитизм именно с «апостольской», т. е. религиозно-пропагандистской деятельностью евреев.33

Идея религиозно-нравственной миссии евреев и вообще субстанциальный подход к объяснению антисемитизма используется наиболее экстенсивно в популярной работе Прагера и Телушкина (op. cit., с. 22-23; мною подчеркнута та часть цитаты, в которой выражена основная идея объяснения - Ш.):

«Изначальная причина антисемитизма – это то, что делает евреев евреями: иудаизм. Для этого есть четыре основания, и в центре каждого из них - тема вызова, бросаемого евреями нееврейским ценностям.

1. На протяжении тысяч лет иудаизм состоял из трех компонент - Бог, Тора и Израиль; то есть: еврейский (по концепции) Бог, еврейский закон и еврейская национальная общность. Приверженность евреев к любой из этих составляющих всегда была мощным источником антисемитизма, потому что она ставила еврея вне общества и, что наиболее важно, рассматривалась (в ряде случаев справедливо) неевреями как вызов, брошенный истинности нееврейских богов (бога), законов и/или национальных устоев.

Утверждая идею единого и единственного Бога всего человечества, тем самым отрицая легитимность богов всех других народов, евреи вошли на историческую сцену – и затем снова и снова оказывались – в состоянии войны с самыми дорогими неевреям ценностями. Враждебность к евреям дополняло то, что они жили по своей собственной весеобъемлющей системе законов, в дополнение к законам их нееврейских соседей или даже вместо этих законов. И, упорно держась своей национальной принадлежности, в добавление к национальной принадлежности народа, среди которого они жили, или вместо нее, евреи вызывали или усиливали антисемитские страсти.

2. С первых же дней существования иудаизма его raison d’être было - изменить мир к лучшему (как говорится в древней еврейской молитве, читаемой ежедневно и поныне, «сделать мир совершенным под владычеством Бога»). Это старание изменить окружающий мир, бросить вызов богам его религий или его светским богам и навязать другим нравственные требования (даже когда все это не делается явно во имя иудаизма) было постоянным источником напряженности между евреями и неевреями.

3. Как если бы было недостаточно всего перечисленного, иудаизм вдобавок всегда утверждал, что евреи были избраны Богом для этой миссии - усовершенствования мира. Эта доктрина богоизбранности евреев была и остается одной из важнейших причин антисемитизма.

4. Вследствие своей приверженности иудаизму евреи почти в каждом обществе достигают более высокого качества жизни, чем их нееврейские соседи. Это более высокое качество жизни выражается в ряде аспектов. Приведем лишь некоторые из них: евреи почти всегда были лучше образованы; семейная жизнь евреев обычно гораздо более прочна; евреи всегда помогали друг другу значительно больше, чем их нееврейские соседи помогали друг другу; и для евреев всегда было много менее характерным напиваться пьяными, бить жен, бросать детей и т. п. В результате всего этого качество жизни еврея, пусть даже и в крайней бедности, была выше, чем у нееврея, занимающего сравнимое положение в том же обществе.

Это более высокое качество жизни евреев, которое, как мы далее покажем, явлется прямым следствием иудаизма, всегда бросало вызов неевреям и провоцировало глубокую ненависть и враждебность; так что и в этом отношении иудаизм - источник антисемитизма.»

В этом объяснении можно выделить общую (подчеркнуто в тексте) и специальную части. Последняя по сути дела перечисляет основные существующие субстанциальные концепции непосредственных причин антисемитизма. По ходу цитаты в ее неподчеркнутой части, это – партикуляризм в смысле, пересекающемся с теорией Лурье (1); «община апостолов» Фридлендера (2), доктрина еврейской богоизбранности (3); зависть, вызванная тем, что евреи «лучше живут» (4). Несомненно, что каждый из этих факторов, в свое время и в своем месте, вносил существенный вклад в создание питательной среды для антисемитизма. Но эти факторы поддерживали уже возникший феномен, а не вызывали его из небытия; они не оказываются необходимыми, на протяжении истории, для существования антисемитизма. Так, советские евреи были почти поголовно нерелигиозны и потому не «жили по своей собственной весеобъемлющей системе законов» (1). Они же не вели себя как «община апостолов» (2) и не могли восприниматься как таковая нерелигиозным большинством русских; да и в период эмансипации в Западной Европе, вплоть до прихода Гитлера к власти, задававшие тон малорелигиозные евреи и реформистские «немцы и французы Моисеева закона» не занимались явно религиозно-просветительской деятяльностью. Но и в более ранние периоды, начиная с воцарения христианства и включая период изоляции в гетто, эта функция, если и существовала латентно, то уж никак не бросалась в глаза. Далее, доктрины богоизбранности (3) существовали и существуют и у других народов, причем часто в гораздо более агрессивной форме; негативная реакция на эти доктрины, естественно, была, но никогда не доходила до масштабов, обсессивности и универсальности антисемитизма. Наконец, в ряде стран в течение длительных периодов способность евреев достигать лучшего качества жизни (4) никак не могла найти какого-либо проявления, способного вызвать зависть неевреев; столь низок был статус еврея, что и речи быть не могло о сопоставлении с «неевреем, занимающим сравнимое положение в том же обществе». Между тем все это не мешало существованию и развитию антисемитизма. Таким образом, специальную часть объяснения Прагера и Телушкина нельзя считать адекватным указанием причин антисемитизма.

Остается общая часть объяснения, подчеркнутая в тексте цитаты. И с ней, вероятно, большинство религиозных евреев и многие из «сочуствующих» согласятся. Согласимся и мы: да, изначальная причина антисемитизма – иудаизм в том смысле слова, который в него вкладывают Прагер и Телушкин. Но объяснение это почти тавтологично: евреев не любят потому, что они евреи.34 Если в качестве причины смерти пациента указать тот факт, что человек вообще смертен, то это, конечно, будет правильно, но не сгодится для медицинского заключения о смерти. Между тем нет надежных исторических свидетельств, что непосредственной причиной антисемитизма является то, о чем говорят авторы. (Таким свидетельством мог бы служить указываемый в книге факт, что Гитлер объявлял иудаизм и еврейскую концепцию Бога корнем всех зол; но Гитлер объявлял корнем всех зол абсолютно все, что связано с евреями.35) Если бы иудаизм (в указанном смысле), рассматриваемый неевреями как «вызов, брошенный истинности нееврейских богов (бога), законов и/или национальных устоев», был непосредственной причиной антисемитизма, то (как это указывалось выше и для других субстанциальных объяснений непосредственной причины антисемитизма) не было бы и споров, ибо на эту причину недвусмысленно и однозначно указывали бы сами антисемиты. И, действительно, они на нее указывали, называя религию евреев злостным суеверием и говоря о еврейском партикуляризме и вызове, бросаемом евреями и их религией остальному человечеству. Но этого никогда не было достаточно, и приходилось измышлять многие другие, гораздо более впечатляющие объяснения-обвинения 36 (которые, однако, имели тот недостаток, что были химеричны). Иудаизм попросту слишком неагрессивен в практической повседневной жизни, чтобы служить непосредственной причиной антисемитизма.

Сказаннное не должно умалять значение фактора вызова, бросаемого самим существованием евреев как евреев, в формировании антисемитизма. Этот вопрос заслуживает несколько более подробного рассмотрения.

Знаменитая лирическая песнь из «Антигоны» Софокла (332–375), прославляющая достижения коллективного и индивидуального разума, обращена к «человеку», а не, скажем, к греку или афинянину. В то же время очевидно, что перечисляемые Софоклом достижения цивилизации, включающие города-государства, власть закона и представления о богах как о хранителях морали/справедливости/правосудия, – это прежде всего достижения греческой цивилизации, осознаваемые, однако, как общечеловеческие. Тот факт, что евреи, небольшой азиатский народ (во времена Софокла еще грекам неизвестный), не желают становиться частью этой цивилизации и принять ее систему ценностей, не мог сам по себе вызвать особого интереса или враждебности со стороны греков – примеров таких народов, больших и малых, было известно предостаточно. Но понемногу становилось ясно – или, в более осторожной формулировке, понемногу создавалось впечатление, – что евреи, в отличие от других «варварских» народов, понимают эту систему ценностей и, более того, способны ее принять, однако не принимают, точнее, принимают лишь как-то частично и избирательно, очевидно сообразуясь с какими-то ценностями более высокого приоритета. Существо этих последних оставалось малопонятным и, что важно, не могло быть достаточно прояснено на основе изучения религии евреев, ибо она представляла собой сложное сочетание письменной и устной традиции и, вдобавок, как и у других народов, поведение евреев далеко не всегда соответствовало требованиям их религии.

Тем не менее, самые первые впечатления греков о евреях были вполне благоприятны (см. напр. С. Лурье, op. cit., с. 59–60; M. Stern, Greek and Latin Authors on Jews and Judaism, v. 1). Так, принадлежавший к школе Аристотеля Клеарх (ок. 300 г. до н. э.) приводит от лица самого Аристотеля рассказ о его путешествии в Сирию/Палестину, где он встречался с евреем-философом, и тот оказался столь мудр и образован, что мог научить Аристотеля и его спутников большему, чем научиться от них (M. Stern, op. cit., с. 49 сл., фр. 15 из «Против Апиона» Иосифа Флавия, 176–183). Этот еврей, согласно рассказчику (т. е. якобы Аристотелю), «был эллином не только по языку, но и душой» (там же, 180).

Последняя цитата весьма и весьма примечательна: у еврея оказалась «душа эллина», и он превзошел эллинов в эллинской же мудрости, а это могло вызывать только уважение. Неудивительно, что последующие и более тесные столкновения греков с евреями были далеко не столь идиллическими: комплимент о «душе эллина» оказался поверхностным, а мировоззрение евреев – их собственным, но при этом тоже общечеловеческого охвата и потому – вызовом. В дальнейшем тенденция ответить на этот вызов принижением и осмеянием вклада евреев в достижения человечества хорошо прослеживается у греческих авторов (Аполлоний Молон37, Апион и др.). Здесь интересен также пример императора Юлиана «Отступника», относившегося к евреям и писавшего о них в целом дружественно38, но подробно и уничижительно рассуждавшего о незначительности еврейских достижений по сравнению с греческими и римскими («Против Галилеян»).

Значение фактора еврейского вызова качественно возросло в христианскую эпоху, ввиду отказа евреев принять христианство, «спасение» в лоне Церкви, не только предлагаемое им «даром» и означающее прекращение преследований, но и ведущее к уравнению в правах с исконно христианским населением. Здесь весьма показателен пример аббата Петра Клюнийского («Достопочтенного», XI–XII в.), посвятившего самый большой из своих трактатов «упрямству» или «непреклонности» евреев (“Adversus judaeorum duritiem”). Это упорное неверие евреев в Христа нашло, по мысли Петра, свое высшее выражение в том, что их не убеждает «даже» чудесное нисхождение огня на лампады «Гроба Господня» в Иерусалиме, согласно христианской традиции происходящее каждую пасхальную субботу, «то самое из всех небесных и земных дел Христа,... которое вы [евреи] не можете отрицать, ибо весь свет возглашает это... Тут вы не можете сказать, что это дело христиан, ибо как христиане, так и сарацины и язычники были тому свидетелями».39 Говоря об этом «чуде», Г. Ленгмюр далее указывает (с. 206 сл.; курсив мой – Ш.): «Это удивительное событие, происходящее, возможно, начиная с IV в. и ставшее известным на Западе к началу XII в., было объяснено арабами как результат смешения меккского бальзама с жасминным маслом; оно было осуждено как благочестивая ложь папой Грегорием IX в 1238 г. и продолжает происходить по сей день. Удивительно не то, что Петр верил в это чудо, а то, что он его считал окончательным доказательством божественности Христа. Именно к этому он был приведен своей нуждой в таком доказательстве, которое было бы, в его собственных словах, ‘телесным и прочным’, своей нуждой продемонстрировать, что владычество Христа, в которое он верил, буквально и материально очевидно любому разумному человеку. И все же было одно эмпирическое препятствие, которое Петр не мог ни игнорировать, ни рационально преодолеть: это – продолжающееся существование евреев, которые видели Христа, пережили распространение христианства, изучили Ветхий завет столь же тщательно, сколь и сам Петр, и были свидетелями чуда Гроба [«Господня»]. И он знал, что все это их не убеждает.»

Ввиду столь важной роли ощущения еврейского вызова в восприятии неевреев и поскольку этот фактор вызова связан с приверженностью евреев иудаизму в смысле Прагера и Телушкина или хотя бы к одной из его трех указываемых ими компонент, может возникнуть искушение объявить иудаизм и утверждаемую им миссию евреев быть «светом для народов» основной причиной антисемитизма (что и делают эти авторы). Однако, как говорилось выше, таким объяснением удовлетвориться нельзя, а можно лишь считать его указанием на саму еврейскую идентификацию как на изначальную и общую причину антисемитизма, оставляющим открытым вопрос о его непосредственной причине.

Дело в том, что евреи и иудаизм воспринимались (и воспринимаются) как вызов не из-за каких-то знаний о них, по схеме «евреи желают, чтобы мы верили в то-то и то-то, поступали так-то и так-то и стали такими-то и такими-то, а мы этого не желаем». Вызов именно такого типа предъявлялся и предъявляется (притом весьма агрессивно) исламом, и ни к чему похожему на антисемитизм это не приводило и не приводит. И вызов именно такого типа был в свое время брошен античной эпохе христианством. Привел он в конечном счете не к навязчиво-фобическим антихристанским настроениям, а к принятию народами Римской империи христианства. Первоначальной же реакцией было... усиление антисемитизма: в качестве основного «греха» христианства рассматривались его еврейские истоки (см. гл. 2, §4), хотя оно и достаточно скоро от них отдалилось.

Евреи же не только не бросали подобного вызова, но и не укладывались даже в какую-либо рациональную модель по схеме «они преследуют такие-то цели, которые для нас неприемлемы». Поэтому такие цели приходилось измышлять и отсюда иррациональная конспирология, напр. теория жидомасонского заговора и подобные ей. Восприятие евреев как вызова связано не с наличием, а с отсутствием положительного знания о том, что такое евреи и иудаизм (что иллюстрируется, в частности, материалом следующей главы). Греки и римляне не понимали, почему евреи могут, но не хотят «влиться в семью цивилизованных народов». Петр Клюнийский и другие верили, что еврейская Библия – это «Ветхий завет», из которого вытекает мессианство и божественность Иисуса из Назарета, и что евреи были первыми и главными свидетелями «фактов», доказывающих его мессианство и божественность. Они поэтому не понимали неприятие евреями христианства, и никакие обвинения евреев в слепом догматизме и фанатизме (обвинения, которые в отношении ислама были для христиан приемлемым объяснением) не давали такого понимания, ибо не было эмпирических данных о евреях, которые подтверждали бы представление о них как о фанатичных приверженцах догмы. Эмпирические данные, наоборот, говорили о неагрессивности иудаизма, способности евреев к компромиссам, их гибкости в ряде вопросов, их желании жить в мире с неевреями и отсутствии у них чего-либо похожего на стремление или мечту обратить всех в иудаизм (и таким образом сделать всех евреями). Для слепого фанатизма нехарактерно, например, симулировать переход в другую веру, сохраняя тайную приверженность своей; между тем многие евреи Испании считали это допустимым при ужесточении преследований (марранос и евреи, фиктивно принимавшие ислам). Принятие и поддержка евреями идей Просвещения также не вписывались в представление об их нерассуждающем догматизме. Наконец, против теории бросаемого иудаизмом вызова как непосредственной причины антисемитизма работает соображение, которое приводил С. Лурье (см. §3), возражая против объяснения (античного) антисемитизма через еврейский партикуляризм: антисемитизм обострялся именно в те периоды, когда среди евреев усиливались ассимиляционистские тенденции40 и фактор предъявляемого иудаизмом вызова – в любой его рациональной трактовке – ослабевал, как это было, например в Германии, России и Франции XIX–XX в.

Итак, ни иудаизм вообще, ни возложенная на евреев миссия религиозно-нравственного просвещения и сопротивление ей неевреев не могут рассматриваться в качестве непосредственной причины антисемитизма.41 Такую причину следует искать во впечатлениях, получаемых неевреями от евреев (прямо или опосредованно), и в психологическом расположении неевреев, обуславливающем их реакцию на эти впечатления.

Глава 2. Особенности обвинений против евреев

Цель данной главы – осветить те особенности антисемитских утверждений о евреях, которые, как мы полагаем, наиболее важны для выяснения природы антисемитизма и попыток найти его причину. Среди этих особенностей – специального рода химерический характер, свойственный ряду этих утверждений (§1), внутренняя противоречивость всей совокупности утверждений (§2), мистическая аттрибуция евреям единого управляющего волевого механизма (§3) и фантастическая генерализация предполагаемого объекта еврейских посягательств (§4).

Во избежание недоразумений нужно сказать, что мы не руководствуемся здесь целью «разоблачения» антисемитизма и рассматриваем указанные особенности антисемитских обвинений не для того, чтобы еще раз продемонстрировать их несостоятельность. Единственная аудитория, которой имело бы смысл адресовать такую апологетику – это те евреи и неевреи-неантисемиты, которые под давлением универсальности антисеметизма склонны отыскивать в нем «рациональные зерна» или «объективную составляющую», обусловленную какими-то еврейскими погрешностями; но полемика с такими взглядами не входит в задачи этой работы. Далее, хотя приводимый здесь материал иллюстрирует уникальность антисемитизма, т. е. тот факт, что он – sui generis и не сводится к простой разновидности ксенофобии, данная глава написана не ради дополнительного подтверждения этого факта, ибо он никогда не подвергался сомнению в серьезных исследованиях и для его иллюстрации достаточно беглого рассмотрения, проведенного выше в гл. 1, §2.

§1. Гиперхимеры

Если химера – это представление, не отображающее никакой реальности (пример – Химера в Илиаде, «спереди лев, сзади змея, а посредине коза»), то гиперхимерой мы будем называть представление, которое приписывает некоторой реальности свойства, противоположные ее хорошо известным из опыта сущностным свойствам (таковы, например, представления о мертвых телах как о способных двигаться, коммуницировать с людьми, сосать их кровь и т. п.). Производство и культивирование гиперхимерических представлений о евреях всегда было характерно для сознания антисемита. Отметим, что такие представления (в отличие от многих других, «утверждавшихся на высшем уровне») часто были вынуждены двигаться «народными тропами», ибо они в большинстве случаев не находили прямой поддержки у верховных авторитетов власти и у ряда солидных образованных антисемитов;42 впрочем, это отнюдь не убавляло им живучести. Ниже мы приводим образцы гиперхимер.

1.1. Ослиная голова в Святая святых

Античный слух о том, что в Святая святых Храма (куда нельзя было входить никому, кроме как первосвященнику в Судный день, и где в период Второго Храма не могло быть никаких предметов) находится золотая голова осла, как предмет культа, очевидным образом относится к гиперхимерам, ибо таким образом евреям приписывался тайный культ наивысшего статуса, идущий вразрез с самыми фундаментальными основами иудаизма – учением о едином Боге и запретом идолопоклонства. Иосиф Флавий пишет (Против Апиона, II, 79 с.):

«Я удивляюсь также и тем, кто снабдил его [Апиона] такого рода материалами, а именно Посидонию и Аполлонию Молону; ибо в то время как они осуждают нас за то, что мы не признаем богов, почитаемых другими, сами, измышляя богохульную и нелепую ложь о нашем Храме, не думают, что поступают нечестиво. Между тем любая ложь в высшей степени недостойна свободного человека, но особенно гнусна ложь о Храме, почитаемом у всех людей и исполненном столь великой святости. И вот Апион имел наглость объявить, что в эту святыню ‘евреи поместили голову осла и поклоняются ей и удостаивают ее великих почестей’, и он утверждает, что она была обнаружена при разграблении Храма Антиохом Епифаном, причем якобы оказалось, что она сделана из золота и стоит огромных денег.»43

Это – одно из немногих антисемитских измышлений древности, не переживших античной эпохи. С разрушением Храма оно утратило актуальность, а с нею и популярность. Но оно стало исключением и в другом отношении: в отличие от прочих гиперхимер, слух о культе осла вошел и в авторитетные академические круги, хотя его формы варьировались – например, Посидоний Апамейский помещает на место ослиной головы статую Моисея верхом на осле; об изображении осла в Святая святых пишет и Тацит (История, V, 4), «объясняя» этот культ тем, что осел указал еврееям в пустыне дорогу к источнику, и очевидно не смущаясь собственными же указаниями на монотеизм евреев, на их концепцию неантропоморфного и нематериального Бога, а также на то, что они «не допускают никаких изображений в своих городах и храмах» (там же, V, 5).

Другой особенностью измышления о культе осла является сравнительно невинный, с точки зрения тогдашнего нееврейского общества (см. замечание Иосифа Флавия в сноске 45), характер приписываемого евреям обычая – в отличие от других гиперхимер, имеющих тенденцию обвинять евреев в самом ужасном, что только можно вообразить и в том, что посягает на самые основы существования нееврейского общества.44 Вероятно, именно в силу этой особенности данная гиперхимера была некритически принята серьезными историками (такими, как Плутарх и Тацит) за этнографический факт: в самом деле, могли они думать, зачем было бы измышлять такое на евреев? Между тем основная психологическая мотивация здесь та же, что и у прочих гиперхимер. Это – мотив «разоблачения»: «оказывается», эти непонятные, внушающие недоверие и страх верования и обычаи евреев, представляемые ими как верх богопочитания и человеколюбия – это лишь видимость, «пыль в глаза» неевреям, а «на самом деле» у них есть тайные обычаи, существо которых противоположно этой видимости. Такие «разоблачения» ставят иррациональный страх и недоверие на «законную» рациональную основу; это – рационализация через посредство иррациональных фантазий.

1.2. Осквернение гостии

Это обвинение меньше освещалось в литературе, чем, например, кровавый навет, поэтому стоит привести некоторые справочные сведения.

Гостия (лат. hostia – букв. жертвенное животное) – изготовленная из теста облатка (просфoра в православной церкви), подлежащая освящению евхаристией. Последняя представляет собой церковный обряд или таинство, в результате которого, согласно католической, православным и некоторым протестанским традициям, облатка («хлеб») превращается в тело, а вино – в кровь Иисуса из Назарета (т. е., согласно христианской доктрине, в «тело господне» и «кровь господню» соответственно). В основе евхаристии лежат евангельские слова Иисуса, с которыми он обратился к ученикам на т. н. Тайной вечере (Ев. Матф. 26:26-28): «И, когда они ели, Иисус взял хлеб и, благословив, преломил, и, раздавая ученикам, сказал: примите, ядите; сие есть тело Мое. И, взяв чашу, и благодарив, подал им, и сказал: пейте из нея все; ибо сие есть кровь моя Нового завета, за многих изливаемая, во оставление грехов.» Освященные таким образом хлеб и вино используются для обряда (таинства) причастия (лат. communium); вкусивший облатки и вина причащается искуплению от греха, получаемому в результате мученической смерти Иисуса – жертвы, принесенной им за человечество.

Соглано принятому в 1215 г. католическому догмату, при евхаристии происходит транссубстанциация (transubstantiatio, «перемена сущности»), т. е. фактическое, сущностное превращение хлеба и вина в тело и кровь Христову соотвестственно (прежняя, «хлебная» или «винная» сущность перестает быть таковой и становится акциденцией, т. е. привходящим, не обязательным для данной сущности качеством, как, например, для Ленина наличие кепки на голове). Православная доктрина тоже говорит о превращении по существу, но избегает схоластической рационализации, предпочитая делать упор на представлении о таинстве, которое не может быть вполне доступно человеческому разумению. Лютеранство заменило транссубстанциацию на консубстанциацию, согласно которой обе сущности – хлеба (вина) и тела (крови) заключены в освященной облатке (вине). Большинство же протестантских церквей отвергло принцип транссубстанциации радикально и трактует причастие в символическом смысле, как обряд, совершаемый в память (commemoratio) об искуплении.45

Рассматриваемое обвинение заключалось в том, что евреи якобы оскверняют предназначенную для причастия гостию, а именно крадут ее и «подвергают пыткам» – протыкают иглой или ножом, топчут ногами, выбрасывают в нечистоты, сжигают или пригвождают к дереву, «вторично распиная Христа».

Приведем некоторые из случаев таких обвинений; все они заимствованы из Еврейской энциклопедии (EJ, Encyclopaedia – CD 1.0, 1997; ст. Host Desecration и Rindfleisch) и из книги William Nichol, Christian Antisemitism: A History of Hate,1995 (N), отмечающего «100 документированных случаев этого обвинения» (цитируется по www.religioustolerance.org).

1021 г.: Рим пострадал одновременно от землетрясения и урагана, случившиxся на Страстную пятницу. Несколько евреев были обвинены в том, что они вызвали эти бедствия, украв гостию и проткнув ее гвоздем. Их пытали, пока они не признались, и затем сожгли заживо. (N)

1243: евреи Берлица (недалеко от Берлина) сожжены на костре за то, что они якобы украли и подвергли пыткам гостию; впоследствии это место получило название Judenberg («Еврейская гора»). (N, EJ)

1298: 20-го апреля в Реттингене, небольшом городе во Франконии, 21 еврей был убит толпой во главе с Риндфлейшем, немецким рыцарем, который призывал отомстить за якобы учиненное осквернение гостии. Риндфлейш затем водил жадную до добычи толпу из города в город, призывая бюргеров уничтожать евреев. Волна массовых убийств прокатилась по Франконии, Швабии, Гессе и Тюрингии и дошла до Гейльбронна (19 октября 1298 г.). Покровитель евреев император Альберт II Австрийский был тогда занят войной с Адольфом Нассавским, и только после победы над ним он объявил «мир на земле» (Landfriede) с распоряжением прекратить погромы. Но это едва ли возымело действие, и евреев продолжали убивать в Готе (1303), Ренхене (1301) и Вейссензее (1303). Евреи Аусбурга и Регенсбурга были спасены благодаря защите муниципалитетов. В Нюрнберге 728 евреев были убиты когда толпа штурмовала замок, в котором они пытались обороняться при поддержке гарнизона. Среди жертв был Мордехай бен Гиллель, его жена и дети. Впоследствии городской совет присудил 20 человек к вечному изгнанию. (EJ)

1308: епископ Страсбурга обвинил евреев Зульцматта и Руфаха в осквернении гостии; они были сожжены на костре. (N)

1337-1338: дело «осквернении гостии» в Деггендорфе (Бавария), приведшее к ряду массовых убийств евреев региона и до сих пор празднуемое на ежегодном местном фестивале (“Deggendorf Gnad”)46. (EJ)

1370: дело об «осквернении гостии» в Бельгии, приведшее к уничтожению бельгийского еврейства; это событие праздновалось в течение длительного времени и отражено на сохранившихся артефактах в церкви св. Гудула в Брюсселе. (EJ)

1389: в Праге евреи обвинены в нападении на монаха, несшего гостию. Всем евреям города был предложен выбор между крещением и смертью; все они были убиты. (N; согласно Э. Фланнери 47, играющие еврейские дети сыпнули в монаха песком; убито было 3000 евреев.)

1399: раввина и 13 старейшин в Познани (Польша) обвинили в том, что они наносили раны гостии и бросили ее в яму. Их сожгли на медленном огне. (N)

1415: дело об «осквернении гостии» в Сеговии (Испания), завершившееся казнью старейшин, конфискацией синагоги и до сих пор празднуемое на местном фестивале Тела Христова. (EJ)

1510: дело о похищении гостии в Кноблаухе под Берлином, 38 евреев варварски казнены, евреи изгнаны из Бранденбурга (впоследствии установлено, что кража совершена обычным вором). (EJ)

1671: в Лиссабоне украдена освященная гостия (опять же, как впоследствии оказалось, простым нееврейским вором). Королевский двор объявил траур, и был издан указ об изгнании из страны всех марранов (т. е. крещеных евреев, или «новых христиан»; открытых евреев в Португалии к тому времени уже давно не было). (EJ)

1761: еврей из Эльзаса подвергнут мучительной казни за «осквернение гостии». (EJ)

1836: дело об «осквернении гостии» в Бисладе (Румыния). (EJ)

Обвинение в осквернении гостии (как и в том, «что пьют они кровь христианских младенцев», а также и «что очень давно они Бога распяли») было новшеством христианской эпохи по форме, но не по существу. С. Лурье пишет (op. cit. с. 23; выделено мною; перевод цитаты из Иосифа уточнен – Ш.):

«Если своеобразие еврейских религиозных обычаев показалось александрийским грекам недостаточно для того,чтобы объяснить, чем оправдывается ненависть к евреям, и пришлось придумать новые ритуальные обвинения, то, с другой стороны, и нежелание евреев принять участие в местном культе, как мы видели, не носило столь резкого и оскорбительного характера, чтобы вызвать ненависть местного населения. И здесь пришлось этот характер присочинить. Египетский жрец и историк Манефон (Иосиф Флавий, Против Апиона I, 249 с.) сообщает, что евреи уже во время их пребывания в Египте ‘не довольствовались тем, что только грабили святилища и оскверняли изваяния богов, но и использовали эти самые изваяния как дрова для поджаривания неприкосновенных священных животных, и принуждали [египетских] жрецов и пророков закалывать этих животных и приносить их в жертву, после чего выгоняли их наружу нагишом’. Александрийский ученый Лисимах (там же, I, 309), живший в начале I в. до н. э., сообщает, что Моисей дал евреям наставление уничтожать все храмы и алтари, какие они ни встретят во время странствования.48 Тацит дает ряд не имеющих ничего общего с еврейской традицией и несомненно родившихся в кругах александрийских антисемитов объяснений еврейских обрядов (История V, 4): евреи приносят в жертву барана для поношения Аммона, быка – потому что египтяне обоготворяют Аписа. <...> Далее тот же автор сообщает, что первое наставление, которое получают переходящие в еврейство, это поносить богов. Последнее место дает нам указание на происхождение навета о еврейском кощунстве.»

Популярность навета об осквернении гостии была существенно подорвана Реформацией, отвергшей догмат о транссубстанциации, а в новейшее время вовсе сошла на нет: ввиду возобладания светских основ общественного устройства христианских стран и параллельной модернизации христианства и христианского сознания представление об осквернении облаток уже «не брало за живое».

Гиперхимерический характер обвинения евреев в осквернении гостии очевиден из того, что учения о божественности Иисуса и его тела, об искуплении Иисусом грехов человечества, о восприятии этого искупления через причащение к «плоти и крови Христа» и о превращении облаток в эту плоть принадлежат христианству, а не иудаизму, и противоречат наиболее фундаментальным основам последнего; таким образом, злодейства в отношении облаток не только лишены для евреев какого-либо смысла, но и противоречили бы букве и духу их религии. Но важно и другое: евреи всегда лезли из кожи вон, чтобы избежать обострений на религиозной почве с населением стран своего проживания, и это их действительное, а не показное стремление должно было бросаться в глаза любому христианину; никакого знакомства с идеями иудаизма для этого не требовалось. Именно это обстоятельство, прежде всего, ставит обвинение в осквернении гостии в разряд гиперхимер.

1.3. Отравление колодцев

Обвинение евреев в отравление колодцев и других водных ресурсов во время великой эпидемии чумы («Черной смерти») в середине XIV века выдвигалось почти повсеместно в Европе. Приведем справку EJ (из ст. “Black Death”).

«Первый случай, когда евреев подвергли пыткам с целью заставить их признать свою роль в распространении Черной смерти, произошел в сентябре 1348 г. в замке Шильон на Женевском озере. Согласно вынужденным таким образом ‘признаниям’, обвинители стремлись доказать, что евреи задались целью отравить колодцы и пищу, ‘чтобы перебить и уничтожить весь народ христианский’. Распространителем болезни якобы был еврей из Савои, действовавший по инструкции раввина, который сказал ему: ‘Вот, я даю тебе маленький пакет, в полладони величиной, внутри которого положен убийственный яд в узком прошитом кожаном мешочке. Ты должен распространить его по колодцам, цистернам и источникам в Венеции и других местах, по которым ты будешь проходить, чтобы отравить людей, пользующихся этой водой...’ Как видно из этого обвинения, обвинители знали, что чума распространялась с юга на север. По ходу дела ‘вскрывались’ дальнейшие подробности о совещаниях евреев, о посланниках из Толедо... При подведении итогов, 3 октября 1348 г., было сделано заключение, дававшее основание для полного уничтожения еврейства: ‘Перед казнью евреи признались и поклялись своим законом, что все евреи начиная с семилетнего возраста к этому причастны, ибо все они без исключемия знали об этих действиях и несут вину за них.’

Эти ‘признания’ были разосланы по городам Германии. Обвинение евреев в отравлении колодцев распространялось там как лесной пожар, раздуваемый общей атмосферой ужаса. Аристократы Страсбурга пытались защитить евреев на собрании представителей эльзасских городов в Бенфельде, но большинство отвергло их призыв, возражая: ‘Если вы не боитесь отравления, почему вы сами закрывали и охраняли свои колодцы?’ Сохранилась переписка на эту тему между властями разных городов. В целом из нее видно, что было принято решение изгнать евреев навсегда из обсуждаемых местностей и немедленно приступить к их истреблению пока они еще остаются. В Базеле аристократы также безуспешно пытались защитить евреев. В различных городах евреев подвергали пыткам, вынуждая у них признания в причастности к заговору. Обвинения, убийства и изгнания распространились по всем королевствам Франции, Германии и христианской части Испании, а также в Польшу–Литву; всего пострадало около 300 еврейских общин. 26 сентября 1348 г. папа Клементий VI издал буллу в Авиньоне с осуждением этого навета, в которой говорилось, что ‘некоторые христиане, соблазненные этим лжецом – дьяволом – обвиняют евреев в распространении чумы посредством отравления’. Это обвинение и последовавшие за ним массовые убийства евреев было охарактеризовано папой как ‘ужасное дело’. Он пытался убедить христиан, что ‘поскольку чума распространилась почти повсеместно и по таинственному велению Бога поразила и продолжает поражать как евреев, так и многие другие народы в различных областях земли, где о евреях и не слыхали, обвинение евреев в том, что они послужили причиной такого бедствия или способствовали ему лишено всякого правдоподобия’. Император Карл IV и король Петр IV Арагонский также пытались защитить евреев от последствий этого обвинения... Однако, все попытки воззвать к разуму были безуспешны. Массовые убийства евреев и конфискации их имущества продолжались. Несмотря на свою политику протекции евреев, император Карл IV формально амнистировал бюргеров Хеба (Ебер) в Богемии за убийства и грабежи евреев... Во многих местах евреев убивали еще до прихода туда чумы.»

Психология «выворачивания реальности наизнанку», ввиду которой данное обвинение следует отнести к гиперхимерам, здесь та же, что и с «осквернением гостии»: евреям, стремящимся избежать малейших трений с нееврейским населением, приписывается чудовищная противоположность такому поведению.49

Поскольку навет об отравлении колодцев свирепствовал главным образом во время «Черной смерти», его можно было бы не касаться в этой работе, относя его на счет всеобщего ужаса и потрясения, вызванного эпидемией (ср. холерные бунты в России). Но, во-первых, этот навет распространялся более чем за четверть века до чумы.50 Во-вторых, в слегка измененной форме он жив и сейчас, например в виде обвинения израильтян в том, что они распространяют среди арабских детей отравленные конфеты.

Так, в мае 2001 г. «палестинская газета ‘Аль-Хайат Джадида’ обвинила Израиль в новой кампании убийств палестинских детей посредством сбрасывания с самолетов отравленных сладостей в местах расположения начальных и младших средних школ полосы Газы. Газета утверждает, что по школьным дворам было разбросано большое количество разноцветных конфет, некоторые из которых имели вкус кокосового ореха. Ссылаясь на сообщение представителя администрации одной из палестинских больниц, газета сообщает, что восемь детей были госпитализированы с приступами острой боли в животе, рвотой и высокой температурой, и главный врач госпиталя сказал, что лишь вмешательство Аллаха спасло им жизнь. Хамас на Интернете добавляет, что сладости также сбрасывались с самолетов и вертолетов на Западный берег, что они были обнаружены в Наблусе, Рамалле и Хевроне и было установлено, что они отравлены... Даже секретарь Палестинской администрации Тайеб Абдель Рахим присоединил свой голос, утверждая, что Израиль не только бомбит палестинский народ, но и сбрасывает с самолетов отравленный шоколад. Полиция, заявил он, собрала все сладости» (M. Dudkevitch, Jerusalem, May 23, 2001).

1.4. Кровавый навет

Документированная история кровавого навета восходит к I в. до н. э. и продолжается по сей день. Наибольшее распространение получила христианская версия кровавого навета, утверждающая, что евреи совершают ритуальные убийства христиан – как правило, детей, – при этом обычно выпускают из жертвы кровь и используют ее в ритуальных же (но иногда и иных) целях, в частности, для пасхальных обрядов и в частности, при изготовлении мацы. Многие из современных мусульманских вариантов кровавого навета, публикуемых в средствах массовой информации арабских стран, не посягают на авторитет «исторической» традиции и также говорят о крови именно христианских детей.

Из всех гиперхимер кровавый навет, пожалуй, «самый гиперхимерический», поскольку он предлагет вниманию публики наиболее устрашающую противоположность одним из самых коренных основ еврейской религии и культуры – не только запрету (под страхом смертной казни) на убийство или человеческие жертвоприношения, но и запрету на употребление в пищу крови животных, систематизируемому и усугубляемому правилами о кошерности мяса. При этом утверждается, что евреи совершают эти наихудшие согласно иудаизму злодеяния именно в религиозных (ритуальных) целях.

Кровавому навету посвящена обширная литература. Сведения о различных версиях кровавого навета51 и краткие исторические данные можно найти, например, в Еврейской энциклопедии (EJ, ст. Blood Libel). Мы здесь остановимся лишь на одном, дохристианском примере кровавого навета, так как он показывает, что несмотря на очевидные христианские аксессуары возобладавшей затем версии (Песах как противоложность христианской Пасхи и, соответственно, ритуальное убийство в сопоставлении с жертвеннической смертью Иисуса; кровь христианина и «пролитая евреями» кровь Иисуса, отданная им «во искупление человечества»; ребенок-жертва как символ беспорочности Иисуса – «ведомого на заклание Агнца Божия»; маца, замешанная на крови, как ужасная параллель гостии52), кровавый навет, включая даже ежегодную повторяемость ритуала, был не изобретен, а заимствован христианами у предшествующей антисемитской традиции. Введенное при этом заимствовании «смена декораций», изменение внешних деталей, подчинено принципу, лежащему в основе большинства антисемитских наветов: объектом преступных еврейских посягательств и надругательств должно быть то, что наиболее дорого и свято для современного нееврея. Таким образом, обвинение евреев в ритуальном пролитии крови христианских младенцев отражает не специфически христианский предрассудок, а существенно более общие стереотипы мышления.

Ниже мы приводим рассказ Иосифа Флавия (Против Апиона, II, 90 с.с.) с длинным фрагментом одного из писаний Апиона.

«Ибо эти авторы53, вознамерившись стать адвокатами Антиоха [Епифана] и покрыть его вероломство и святотатство54, учиненное им над нашим народом по причине пустой казны, сочинили еще один лживый навет на нас. Глашатаем прочих стал Апион, который рассказывает:

Антиох обнаружил в [Иерусалимском] храме ложе, на котором возлежал человек. Перед ним стоял стол, уставленный всевозможными яствами из животных, населяющих моря, сушу и воздух, и он глядел на них в оцепенении. Этот человек тотчас воззвал к вошедшему царю, как если бы ожидал от него великого облегчения; он пал пред царем ниц и, касаясь правой рукой его колен55, умолял об избавлении. Царь приказал ему довериться и рассказать, кто он и почему здесь находится, и для чего эти кушанья. Тогда этот человек со стонами и слезами стал жалобным голосом рассказывать о своем несчастье. Он сказал, что что он грек и что, путешествуя в поисках заработка по этой провинции, он был внезапно схвачен иноплеменниками и отведен в храм. Здесь его заперли, запрещают с кем бы то ни было видеться, но зато потчуют всевозможными и обильными яствами. Поначалу эти неожиданные благодеяния внушали ему радость, затем подозрение, затем растерянность; наконец, обратившись к подававшим ему слугам, он услышал от них о тайном законе евреев, о котором запрещено говорить вслух и во исполнение которого его и откармливают, причем все это повторяется ежегодно в установленное по календарю время: а именно, евреи хватают греческого путешественника, откармливают его в течение года, а затем отводят в лес и убивают. Тело его приносится в жертву с соблюдением особых торжественных обрядов, евреи вкушают внутренностей убитого и клянутся над ним, что пребудут врагами греков, а затем бросают его останки в яму. Этот человек, продолжает Апион, говорил, что жить уже ему осталось всего несколько дней, и молил царя, чтобы тот, из уважения к греческим богам, пресек это посягательство евреев на его жизнь и кровь и вызволил его из этого ужасного положения.»

Итак, мы видим, что основные мотивы, входящие в христианскую версию кровагого навета – ритуальный характер убийства, еврейское надругательство над религией, моралью и культурой страны проживания, ненависть к нееврейскому большинству ее населения как вдохновляющий фактор – звучали уже в дохристианской античности.56 Эта видимая преемственность не означает, однако, что некие злостные, но лишенные фантазии христианские клеветники сознательно и хладнокровно заимствовали кровавый навет у дохристианской традиции, подставив христианского ребенка на место греческого путешественника и еврейскую ненависть к христианам и Христу на место еврейской ненависти к грекам и их богам. В действительности автору или авторам первого документально засвидетельствованного христианского обвинения евреев в ритуальном убийстве (Норвич, Англия, середина XII в.), по-видимому, не был известен рассказ Апиона или вообще какая-либо античная версия кровавого навета.57 Сходство античных и христианских обвинений прежде всего отражает всегда существовавшее подозрение, что за богопочитанием и человеколюбием иудаизма, его уважению к жизни – в нашем случае, за возведение убийства в ранг смертного греха и запретом даже на употребление крови животных – скрывается нечто этому всему противоположное.

§2. Попарно взаимоисключающие обвинения

Особенностью антисемитских взглядов всегда было то, что на их основе невозможно составить сколь-нибудь определенного, пусть и весьма отрицательного, представления о евреях. Если различные ксенофобические стереотипы, в результате создания негативных типовых моделей поведения «чужаков» и враждебно-гротескной интерпретации культурных и этнических особенностей, приводили к таким определенным, хотя и нереально карикатурным образам, как пустые и заносчивые «полячишки» (Достоевский), бездушно-расчетливые немцы, обнаглевшие идиоты-американцы, нецивилизованные, вечно пьянствующие русские, то из всей совокупности антисемитских инвектив можно лишь усмотреть, что евреи гораздо хуже всех вышеперечисленных, но какого-либо целостного или просто конкретного образа не получается. Евреи – то низменно-трусливый сброд, то свирепые и фанатично-самоотверженные вояки; то не интересующиеся ничем, кроме выгоды, деляги, то фанатики идеи; и т. д. Обвинения против евреев либо носят слишком общий характер, не проясняя ничего, кроме крайней зловредности этого народа («ненавидят род человеческий», §4; «распяли / не приняли Христа»; «устроили революцию», §3; «хотят завладеть» или «уже завладели» миром); либо настолько фантастичны, что лишь пугают и тоже не дают никакой этнографической картины (гиперхимеры, §1); либо, как мы видели, взаимно противоречивы и в совокупности напоминают о той же гомеровской Химере – одновременно льве, козе и змее.

Эта противоречивость проявилась уже в античную эпоху и неоднократно привлекала внимание историков и публицистов. С. Лурье (op. cit., с. 65) писал: «У Аполлония [Молона, сноска 43] мы находим длинный список еврейских недостатков и преступлений, настолько полный, что некоторые из них несовместимы и взаимно исключают друг друга».58 Далее он пишет о том, что евреев обвиняли как в бунтарстве и нелояльности сначала персидской, затем греческой и затем римской власти (см. также ниже, §4), так и в верноподданической службе этим властям, рассматриваемым уже как тирании (с. 52–56).59

Дж. Сакс пишет60: «Aнтисемитизм не является согласованной системой верований или идей. В XIX веке и в начале XX евреев ненавидели за то, что они богаты и за то, что они бедны; за то, что они капиталисты и за то, что они коммунисты; за то, что они держатся особняком и за то, что они распространились повсюду; за то, что они религиозны до суеверия и за то, что они – безродные космополиты, не верящие ни во что».61

Разумеется, противоположные обвинения обычно приходят с разных сторон: говоря упрощенно, правые, консерваторы и националисты обвиняют евреев в левизне, подрыве устоев и космополитизме, в то время как левые, либералы и интернационалисты предпочитают обвинения в засилье еврейского капитала,62 в национализме и религиозной нетерпимости евреев и их нежелании «следовать нормам международного сообщества».63 При достаточном воображении, однако, возможно диалектическое «единство противоположностей»; так, С. Резник отмечает64: «Черносотенная печать... широко пропагандировала версию о том, будто ‘евреи поджигают Россию с двух сторон: с одной стороны – социализмом, а с другой – капиталом’. (Так ‘объяснялось’ расслоение среди евреев, якобы маскирующих свое полное единство и сплоченность)».

Таким образом, совокупность антисемитских взглядов потому содержит попарно взаимоисключающие характеристики и не дает никакого вразумительного представления о евреях, что антисемитские образы евреев подобны орвелловской «комнате 101»: это «то, что хуже всего на свете»65 – следовательно, для каждого свое. Даже если обвиняющий не склонен к химерам и (в отличие, например, от верящих в измышления о ритуальном убийстве или ослиной голове) может указать на конкретные лица, соответствующие его представлениям о евреях и «подтверждающие» их – евреев-ростовщиков, евреев-революционеров, евреев-фанатиков и т. д. – его взгляды все равно химеричны, поскольку они иррационально проецируют его собственные представления о наиболее опасных видах общественного зла на подходящих для этого представителей еврейского народа, а затем так же иррационально отождествляют эту выборку с образом евреев как целого. Второй из этих шагов характерен для любой ксенофобической стереотипизации; первый – только для антисемитизма.

§3. Обвинения, в которых еврейский народ фигурирует как обладающий свободой воли субъект

Рассмотрим одно из наиболее известных христианских обвинений: «евреи распяли Христа»66 («богоубийство»).

Распространенное возражение на это обвинение – это что «на самом деле Иисуса распяли римляне». Это возражение особенно популярно среди евреев реформистской ориентации, а также ряда направлений, которые можно условно называть либеральными.67 Мы, разумеется, не будем здесь вдаваться в обсуждение вопроса о том, «кто распял Христа». Отметим, однако, что исторически осмысленная постановка этого вопроса может сводится лишь к тому, несет ли действительную (или бóльшую) ответственность за вынесение смертного приговора Иисусу группа членов синедриона во главе с первосвященником или же верхушка оккупационной администрации во главе с римским прокуратором (но и в такой постановке этот вопрос не представляет интереса для целей данной работы).

Общий вопрос о коллективной ответственности еврейского и нееврейских народов также выходит за рамки этой работы.68 Здесь важно лишь заметить, что высказывания вроде «русские нехороши тем, что погубили Рауля Валленберга», «французы – преступный народ, ибо они отправили Лавуазье на гильотину», «афиняне виновны в том, что они принудили Сократа выпить яд» звучат странно и вызывают подозрение в некоторой недоразвитости говорящего (идет ли речь о сталинском СССР, как в первом примере, или о демократических Афинах, как в последнем). Даже высказывание «немцы виновны в том, что принесли миру нацизм и Гитлера» звучит как-то нецивилизованно, несмотря на демократическое избрание Гитлера и добровольное участие многих немцев в преступлениях нацизма. Между тем обвинение в «христоубийстве», в котором евреи явно фигурируют как целое, способное сделать и сделавшее сознательный выбор, передавалось (и передается, несмотря на недавнее «снятие обвинения» церковью) из поколения в поколение без каких-либо психологических затруднений. Возражения же («на самом деле это сделали римляне») подразумевают лишь, что эта обладающая единой волей общность евреев в действительности не совершала этого преступления (в кавычках или без), а совершено оно было кеми-то другими; сама когнитивная модель обвинения, с евреями в качестве «юридического лица», подлежащего осуждению или оправданию, при этом не затрагивается.

Подобным же образом обстоит дело с обвинением евреев в том, что они «устроили революцию» 1917 года в России. При возражении на это обвинение иногда вычисляют долю евреев в большевистском руководстве и заключают, что она ниже даваемых антисемитами оценок, хотя и выше, чем доля евреев в населении страны (что не опровергает и не доказывает ничего, кроме того, что антисемиты обычно недобросовестны и что им удобно пользоваться завышенными оценками), и указывают на то, что революцию делали «не одни евреи» (что легко парируется: «что ж, у евреев всегда были нееврейские пособники»). Более серьезным является указание на то, что большинство российских евреев в революции вообще не участвовало, а занимало нейтральную или «контрреволюционную» позицию, и что больше евреев пострадало от большевиков, чем участвовало в их делах. Но и это возражение не производит впечатления на обвинителей: «для достижения своих целей евреи без колебаний идут на то, чтобы часть их собственного племени пострадала». Легко видеть, что и вообще любая основанная на фактах защита евреев от этого обвинения неэффективна. Ибо среди революционеров действительно было много евреев, и если принять (всегда подразумеваюмую здесь антисемитами) аксиому, что евреи представляют собой управляемый единой волей организм, а Троцкий, Зиновьев и др. суть послушные этой воле органы, то требуемое доказано (евреи, употребив указанные органы, а также своих нееврейских пособников, добились своей цели, т. е. победы революции).

С тех пор, как была установлена подложность «Протоколов сионских мудрецов» и подобных им документов, многие антисемиты любят говорить, что не важно, подлинны эти документы или нет, а важно, что они отражают подлинные устремления евреев (т. е. заговор с целью установить господство над миром).69 Перефразируя их, можно утверждать: не важно, верят ли антисемиты в подлинность (или просто адекватность) «Протоколов», а важно, что они отражают действительные представления антисемитов о евреях как о едином организме, обладающем свободной волей и потому являющимся субъектом права и законным объектом обвинения и наказания.

§4. “Odium humani generis”

Тацит, сообщая о пожаре в Риме и последовавших преследованиях христиан при Нероне, пишет (Анналы, XV, 44:4), что христиан обвиняли в “оdium humani generis” – «ненависти к роду человеческому». Однако, как отмечает С. Лурье (op. cit., с. 55), такая формулировка выражала «классическое обвинение против евреев».

Действительно, как пишет П. Шефер (P. Schäfer, Judeophobia. Attitudes toward the Jews in the Ancient World, Harvard University Press , 1998, p. 191), «Хотя Тацит, несомненно, знал о различии между евреями и христианами, христианское ‘суеверие’ в его описании весьма напоминает еврейское. Он не только указывает на Иудею как на ‘origo eius mali – корень этого зла’ [т. е. христианства – ‘пагубного суеверия’ (там же, XV, 44:3)], но и добавляет, что христиане были казнены ‘не столько по обвинению в поджоге, сколько за ненависть к роду человеческому (оdiо humani generis)’. Это – хорошо известное обвинение евреев в misanthrōpia [букв. человеконенавистничество], и точно такие же выражения он использует в «Истории» [Historiae V, 5], сообщая, что ‘ко всем остальным народам они питают вражду и ненависть’ (adversus omnes alios hostile odium, букв. ‘враждебную ненависть’). Отсюда можно заключить, что христиане для него – по существу евреи, только хуже, потому что они подвергались справедливым преследованиям, а евреи (пока еще) нет. Так или иначе, Тацит, утверждая, что христиане были осуждены за ‘ненависть к роду человеческому’, ‘явно не имеет в виду юридических оснований для приговора христианам, каковыми вряд ли могла служить ненависть к человечеству’ (M. Stern, Greek and Latin Authors on Jews and Judaism, v. 2, p. 93), но прилагает старое обвинение евреев в человеконенавистничестве к христианам, т. е. представляет последних как низших евреев и, что еще более важно в контексте, в конце концов вменяет преступления христиан в вину евреям».70

Хотя приведенная латинская формула впервые встречается у Тацита, само обвинение евреев в человеконенавистничестве, враждебности ко всем иным народам и каждому инородцу в отдельности, восходит к более ранним источникам. Иосиф Флавий, излагая события, известные по книге Эстер (издание персидским царем указа об истреблении всех евреев в империи), пишет: «И [Аман] обратился к царю и обвинял [евреев], говоря: ‘Есть зловредный народ, и этот народ рассеян по всем подвластным тебе землям; народ, сторонящийся общения и родства с другими, не приемлющий религиозного служения других народов и не употребляющий законов, подобных законам других, и враждебный по нравам и обычаям твоему народу и всем людям. И если ты желаешь оказать благодеяние своим подданным, ты повелишь истребить их под корень, всех без остатка, не обращая никого из них в рабство и не беря пленных’».71 То же обвинение мы находим в 3-й книге Маккавеев (7:3-4), а также у Аполлония Молона 72 и др.

С наступлением христианской эпохи рассматриваемое обвинение получило новый контекст и обрело новую форму, освободившую его от некоторой расхолаживающей абстрактности и тем самым обеспечившую ему бóльшую популярность. «Ненависть к роду человеческому» нашла конкретное выражение в «ненависти к Христу» – спасителю и искупителю человечества, «Сыну Человеческому».73 Проявившись изначально в «богоубийстве», преступлении из преступлений, эта «ненависть» затем выражалась в упорном неприятии христианской веры и разнообразных злодеяниях, учиняемых (воскресшему) Иисусу и его пастве – таких, как ритуальное убийство с воспроизведением распятия (п. 1.4), осквернение гостии (п. 1.2) и отравление колодцев (п. 1.3).

Kогда же традиционная христианская религиозность начала уступать идеям Просвещения и светского гуманизма, первоначальная «общечеловеческая» формула зазвучала вновь. По Вольтеру, евреи – «невежественный и варварский народ, который издавна сочетает самую отвратительную жадность с самыми презренными суевериями и с самой неодолимой ненавистью ко всем народам, которые их терпят и их же обогащают»74; «я нимало не удивлюсь, если когда-нибудь эта раса принесет гибель человеческому роду».75 Фихте писал: «Почти по всем странам Европы распространяется могущественное враждебное государство, ведущее непрекащающуюся войну со всеми остальными государствами, и во многих из них оно накладывает ужасающие тяготы на граждан: это государство – евреи. Я полагаю, и надеюсь далее это доказать, что это государство страшно не тем, что образует отдельный и цельный в своем единстве организм, а тем, что оно основано на ненависти ко всему роду человеческому».76

Но все это принадлежит к жанру филиппики. Следующая цитата – из крупнейшего исторического труда XVIII века, «Истории упадка и крушения Римской империи» (1776-1781) Гиббона (гл. 16): «Во времена от Нерона до Антонина Пия евреи проявляли яростное недовольство владычеством Рима. Это недовольство неоднократно выражалось в жесточайшей резне и мятежах. Человечество содрогается от рассказа об ужасающих жестокостях, которые они совершали в городах Египта, Kипра и Kирены [следует сноска с цифрами жертв и стереотипным перечислением зверств],77 где они жили в предательской видимости дружбы с ничего не подозревавшими коренными жителями78; и у нас возникает искушение рукоплескать суровому возмездию, принесенному оружием легионов этой расе фанатиков, ибо их жестокое и неразумное суеверие, похоже, превратило их в непримиримых врагов не только римской власти, но и всего человечества».79

Вновь обретшеее светскую форму, обвинение евреев в человеконенавистничестве было некоторое время вынуждено довольствоваться такими не вполне надежными «теоретическими обоснованиями», как критика иудаизма и (или) религии вообще или даже, в либеральном варианте, ссылками на преследования евреев 80 и их культурную отсталость, обусловленную вынужденным замыканием в общинах и гетто.81 Но в XIX веке подоспела расовая теория, и обвинение в человеконенавистничестве обрело, наконец, «научную» (биологическую) почву, так что в начале ХХ депутат российской думы Марков 2-й мог объявить: «Мое мнение об еврейской расе всем известно: это преступная раса – человеконенавистническая!»,82 и далее: «Права евреев были урезаны в прошлом не по злому умыслу других народов, включая и русский народ, а потому, что все государства и народы должны были защищать свое благополучие, да и спасение души, против преступной еврейской расы. Русский народ не в силах защищать себя от евреев их же методами. Сила евреев невероятна, почти сверхъестественна».83 Дальнейшее известно.

Глава 3. Причины антисемитизма

§1. Непосредственная причина антисемитизма: иррациональный страх. Антисемитизм как рационализация посредством иррациональных фантазий

Проведенный в предыдущей главе обзор особенностей обвинений против евреев позволяет заключить, что антисемитские взгляды в основном представляют собой иррациональные фантазии (химеры), направленные на создание возможно более устрашающего образа евреев. Такой вывод указывает на то, что рассмотренные представления о евреях происходят от существующего a priori иррационально-фобического отношения к ним и служат рационализациями такого отношения. Действительно, мы видели, что эти представления:

–– либо иррациональны в совокупности – таковы попарно взаимоисключающие обвинения (гл. 2, §2), сам феномен которых обусловлен приписыванием евреям качеств, каковые различным группам обвинителей (включая группы с противоположными взглядами на общественное благо и зло) представляются наиболее разрушительными и (или) неприемлемыми для общества. Рационализация иррационального страха перед евреями осуществляется здесь путем проекции на них представлений о наиболее устрашающих (с той или иной точки зрения) видах общественного зла. Эти осуждаемые общественные феномены обычно реальны, но механизм их проекции на евреев иррационален;

–– либо основаны на общей иррациональной идее, как то представления об уникальном народе, действующем как один обладающий свободой воли субъект, стремящемся погубить остальное человечество или нанести ему непоправимый вред (гл. 2, §§3, 4). Представление о еврейском народе как о таком свермогущественном и притом «ненавидящем род человеческий» субъекте доставляет воображаемое «разумное основание» для фобического отношения к евреям;

–– либо служат иррациональными «разоблачениями» евреев, утверждая их зловещую противоположность тому, чем они кажутся «неискушенному наблюдателю» (гл. 2, §1).

1.1. Гиперхимеры как порождения иррационального страха

Эта последняя разновидность антисемитских представлений, названная выше гиперхимерами, наиболее прямо и наглядно указывает на иррациональный страх как непосредственную причину антисемитизма. Действительно, гиперхимеры являются наиболее типичными примерами иррациональных фантазий, служащими рационализацией иррационального страха.84 Мы уже упоминали пример с покойниками, иррациональный страх перед которыми порождает «разоблачающее» приписывание им свойств, противоположных их сущностным свойствам, обездвиженности и безвредности85 («мертвые не кусаются» – а вот на самом деле, говорит «разоблачающая» мифология, еще как кусаются, в виде вампиров и прочей зловредной нечисти). Другой подобный пример – страх перед змеями и порождаемая им мифология, которая нередко приписывает змее именно такие действия, на какие она как лишенное конечностей пресмыкающееся неспособна: гнаться за бегущим от нее человеком на большие расстояния, допрыгивать до его лица с целью укуса;86 или, в менее устрашающем варианте, высасывать молоко из коров (приписывалось неядовитой американской «молочной змее», откуда ее название).

1.2. Объект порождающего антисемитизм страха

Отличие антисемитизма от других распространенных фобических представлений, в том числе от только что приведенных простых «биологических» примеров таких представлений, заключается в том очевидном факте, что объектом порождающего антисемитизм иррационального страха не являются индивидуальные евреи (или даже большие группы их). Излишне отмечать, что клинически нормальный антисемит не боится евреев как индивидуумов и не шарахается в сторону при встрече с ними.87 Объектом иррационального страха является сама общность евреев, еврейская идентификация, иными словами, еврейство как сообщество евреев и как свойство быть евреем.

Этот факт достаточно ясен из §§ 3 и 4 предыдущей главы. Действительно, еврейская общность претерпевает в сознании антисемита субстанциацию, в рамках которой она как бы обретает душу и тело, становится единым субъектом, принимающим решения, делающим выбор и подлежащим за это ответственности (§3), и эта общность дегуманизируется – объявляется врагом рода человеческого (§4). Отметим, что и гиперхимеры (§1) являются представлениями о еврействе как целом, а не об индивидуальных евреях: голова осла – это не культ, которым грешат евреи на индивидуально-семейном уровне, а предмет поклонения в таинственной и недоступной общенациональной святыне; ритуальные убийства совершаются по общенациональному графику и в результате централизованно принимаемых решений (дело Хью из Линкольна и др.); результатом «указаний из центра» является и отравление колодцев.

Здесь вновь уместно сравнить антисемитизм с «другими видами» ксенофобии. Для российского антигрузинского (или, в постсоветское время, «антикавказского») шовиниста грузинского народа как такового не существует (не говоря уже о «кавказском народе»), он для него не более чем сумма составляющих его грузин – наглых, агрессивных, похотливых и т. п., способных разве что объединяться в «мафиозные группировки» местных масштабов, при этом неразвитых в культурном, да и в интеллектуальном отношении. Подобным же образом обстоит дело с антинегритянским расизмом и т. д. Еврейство же как таковое всегда было в центре внимания антисемитов, и проявилось это особенно ярко, когда традиционная рационализация юдофобии – христианский анти-иудаизм – уступил место светски«рационалистическому» антисемитизму эпох Реформации и Просвещения. Это прекрасно иллюстрируется знаменитой формулой, выдвинутой Клермон-Тоннером, деятелем Французкой революции: «Евреям должно быть отказано во всем как нации и гарантировано все (т. е. все гражданские права – Ш.) как индивидуумам»88.

То, что сама идея еврейства является объектом иррационального страха, подтверждается и феноменом, названным Л. Поляковым «антисемитизмом в чистом состоянии»: это – антисемитизм при отсутствии евреев, антисемитизм в странах, где евреев веками никто не видел, таких, какими после изгнаний евреев были Англия, Франция, ряд германских государств, Испания.89

Далее, поскольку идентификация или общность – не конкретный объект, а отвлеченное понятие, рационализация страха перед еврейством посредством создания «разоблачающих» гиперхимер оказывалась неэффективной. Рационализация боязни покойников или змей выражается в гиперхимерах, но ими же и заканчивается: задача «решена», объект «разоблачен», беспричинный страх перед ним приобрел законный статус обоснованного и контролируемого страха перед реальной опасностью. Теперь, скажем, покойник – это потенциальный вампир, следует соблюдать с ним осторожность, пользоваться защитными средствами (крест, святая вода и пр.) и т. д. и т. п.; положение тем самым стабилизируется. Если же субъект просвещен и не верит в мифы о покойниках, у него есть достаточно сведений об этом предмете, чтобы признать страх иррациональным (что тоже означает не полное избавление от него, а взятие его под контроль, «стабилизацию», статус решенной проблемы) и также на этом «успокоиться». От страха же перед еврейством так легко отделаться не удавалось: содержанием юдофобских гиперхимер вынужденно являлись «свидетельства» о различных злодеяниях конкретных евреев, действующих как исполнители воли всемирного кагала, но сам этот кагал и сама идея еврейства – подлинный объект иррационального страха – не получал никакого объяснения, даже химерического, и потому никакого решения, кроме прекращения существования евреев как евреев, антисемит не видел. Поэтому именно это последнее решение всегда и выдвигалось: эллинизация евреев при Антиохе Епифане, их крещение в эпоху традиционного христианства, их изгнание как паллиатив национального или местного масштаба, их ассимиляция, деиудаизация (кантова «эвтаназия иудаизма») и светское «огражданствление» в эпоху эмансипации и, наконец – ибо все перечисленное не работало – «окончательное решение еврейского вопроса», Endlösung. «Просвещеного» же варианта, при котором признавалась бы иррациональность страха перед еврейством, в данном случае нет, ибо даже у просвещенного субъекта нет удевлетворительных сведений или теории о том, что такое еврейская идентификация. (Когда же такая теория, хорошая или плохая, есть и достаточно укоренена, то нет и настоящего антисемитизма, о чем см. §4, п. 4.1) Это психологически тупиковое положение, при котором рациональных объяснений еврейской идентификации и вызываемого ею страха нет, а рационализация этого страха посредством иррациональных фантазий оказывается неэффективной, и приводила к безудержному (но для «успокоения рассудка» по-прежнему бесполезному) развитию этих фантазий, к приписыванию евреям наихудших, с точки зрения данного субъекта, видов общественного зла, к глобализации объектов воображаемых еврейских преступлений, к дегуманизации еврейства и предствалениям о нем как об абсолютном зле.

1.3. Израиль как объект иррационального страха

Читателя может удивить использование прошедшего времени в формулировках последнего абзаца предыдущего пункта. В действительности они, разумеется, применимы и к сегодняшнему дню, но с употреблением в них настоящего времени без каких-либо оговорок текст оказался бы устаревшим приблизительно на полвека. Это не много, учитывая, что документированная история антисемитизма насчитывает около двух с половиной тысячелетий; все же новейшие особенности слишком важны, чтобы их игнорировать.

Kак мы видели выше, для рационализации иррационального страха перед идеей еврейства пораженное этим страхом сознание нуждается в субстанциации этой идеи, ее овеществлении, которое превратило бы ее из отвлеченного понятия в нечто конкретное, на что хотя бы теоретически можно указать пальцем, и имеющее субъектность, способность осмысленно совершать предполагаемые вредоносные действия. До создания государства Израиль эта субстанциация вынужденно сводилась к химерическим представлениям вроде образа всесильного мирового кагала с сионскими мудрецами во главе.90 Но в 1948 г. еврейское государство во главе с еврейским правительством стало реальностью, и химерические государство и правительство евреев перестали быть необходимыми для сознания антисемита.91

Израиль, таким образом, стал объектом иррационального страха,92 до того направленного на еврейство вообще. Проявления этого факта повсеместны и ежедневны; среди многочисленных иллюстраций укажем на опрос общественного мнения, проведенный в 2003 г. в странах Европейского союза. По данным опроса, 59% европейцев считают Израиль «угрозой миру во всем мире», и этот процент выше, чем процент опрошенных, считающих такой угрозой какую-либо другую из называвшихся в опросе 15 стран, включая Иран, Ирак и Северную Корею.93

Согласно сказанному выше в этом параграфе, мы можем ожидать, что иррациональный страх перед Израилем порождает гиперхимерические «разоблачения» последнего, и, наоборот, производство таких гиперхимер свидетельствует о наличии иррационального страха. И, действительно, сознание международных «антисионистов» оперирует с гиперхимерическим образом Израиля: это – агрессивное империалистическое государство, само существование которого основано на расизме, попрании человеческих прав и пренебрежении к международным нормам. Этот образ гиперхимеричен не только потому, что Израиль, единственное свободное правовое государство на Ближнем Востоке, представлен как главный и по существу единственный среди стран этого региона нарушитель прав человека и международно-правовых норм. Не менее важно то, что на протяжении существования Израиля его внешняя политика вообще и его политика в отношении арабов в частности была не просто миролюбивой, но представляла собой неизменное Gefallsucht, «навязчивую страсть угодить» – характеристика, которая применялась в Германии начала XIX века к эмансипируемым евреям, «жаждущим любви и уважения христиан».94 Это характеристическое свойство израильской внешнеполитической ментальности проявилось наиболее ярко в периоды перед войнами 1967 и 1973 годов и, конечно, в политике Осло, но и в другие периоды душой израильской политики было стремление не упустить ни единого (иллюзорного) шанса на установление мира и дружбы с арабскими странами, готовность платить за это беспрецедентную в истории цену, а также постоянные (тщетные) попытки заслужить благосклонность «мирового сообщества».

Израильское Gefallsucht не случайно и коренится в одном из основных побудительных мотивов ортодоксального светского сионизма – стать «нормальным народом» с «нормальным государством», что, наконец, даст евреям возможность «быть как все», т. е. осуществить (в сионистской форме) мечту, лежавшую и в основе исторического Gefallsucht немецких (и вообще европейских) евреев-ассимиляционистов. Но как из-за «классического» антисемитизма мечта этих последних оказалась неосуществимой, а их любовь к Германии – отвергнутой, так же и трагикомический потенциал неразделенной любви к арабам и «мировому сообществу», наблюдаемый почти во всем политическом спектре Израиля, оказывается нереализуем из-за «антисионизма»; и если в первом случае еврейское Gefallsucht гиперхимерически интерпретировалось как стремление «втереться в доверие» с целью установить мировое господство, то подобным же образом и израильское Gefallsucht выворачивается во внешнем восприятии наизнанку, что выражается в гиперхимере агрессивного и преступного Израиля.

Поскольку «антисионизм» точно так же порождается иррациональным страхом перед еврейством, как и «классический» антисемитизм, вопрос о том, «является ли антисионизм антисемитизмом», имеет чисто терминологический характер. Многие «антисионисты» утверждают, что прекрасно относятся к евреям и лишь возражают против «сионисткого образования», Израиля, или против статуса Израиля как еврейского государства. Разумеется, эти утверждения ложны, хотя бы потому, что существование Израиля жизненно важно для всего еврейского народа и ощущается таковым подавляющим большинством евреев, так что «антисионизм» направлен против еврейского народа, а не «только» против еврейского государства. Но важно не это: субъективно «антисионисты» действительно могут не иметь ничего против «несионистких» евреев диаспоры (а также «постсионистких» израильтян), но это лишь означает, что эти евреи для них – «хорошие евреи», так же как для многих «классических» антисемитов «хорошими евреями» были сионисты – движение, дававшее надежду покончить с еврейским присутствием в рассеянии. Существенно то, что, как показывает антиизраильская гиперхимера, причина «антисионизма» та же, что и у ненависти к евреям диаспоры – иррациональный страх, т. е. собственно юдо-фобия.

Квалификация образа агрессивного Израиля как гиперхимеры, ставящая его в один ряд с измышлениями об ослиной голове и ритуальном убийстве, может показаться преувеличением и натяжкой. В самом деле, разве израильское правительство не прибегает к решительным действиям, таким как операции по бессудному уничтожению террористических лидеров или разрушение домов террористов? Разве это свидетельствует о «навязчивом желании угодить»?

Ответы на эти вопросы состоят в том, что любые боевые действия являются операциями по бессудному уничтожению бойцов противника и его баз; что Израиль прибегает к этим и другим боевым операциям с такой беспрецедентной осторожностью и избирательностью, которая далеко не отвечает нуждами его оборонительной войны за собственное существование; и что да, эти операции, с их ограниченностью и недостаточностью, с готовностью жертвовать жизнью собственных солдат ради минимизации потерь среди гражданского населения противника, свидетельствуют о (добровольном или вынужденном) Gefallsucht. Но интерес представляют не эти ответы, очевидные для любого информированного и непредубежденного наблюдателя, а сами вопросы.

Абсурдность прошлых и устаревших гиперхимер очевидна ныне именно в силу тех обстоятельств, из-за которых эти измышления стали прошлыми и устаревшими. Гиперхимера об осквернении гостии умерла с упадком традиционнной католической религиозности. Сегодня она не найдет веры и у большинства антисемитов («о, если бы евреи были вправду столь глупы, чтобы рискова